И вот это мне непонятно.
Он же одиночка. Он же эгоист. Бабник. Трахарь, как модно говорить.
Он живет развлечениями и удовольствием.
Зачем ему дочь? ЗАЧЕМ?!
— Пожалуйста, — хриплю.
Пальцы его второй руки сминают мои губы. Остервенело. Жестко. Не церемонясь.
— Я хотел по — хорошему. И был готов играть в твои игры, Лена. Но не теперь.
Я боюсь его гнева и злости. Но куда больше боюсь того холода, что просачивается в каждое слово. Нечаев словно застегивает глухую броню — прячет свои эмоции, становясь циничным и расчетливым.
— С кем жила Надя все это время?
— С няней. По бумагам она ее…
Я не могу сказать это вслух — потому что это больно. Больно признавать, что у моей дочери формально другая мама.
Арман едва заметно кривится. Продолжая удерживать меня за горло, трогает второй рукой за плечо, спускается ниже, сжимает грудь, давая вполне определенный намек.
— Ты позволила ей жить с чужой теткой сколько? Два года? И ни разу не попыталась вернуть? — его голос сочится разочарованием, презрением. Каждое его слово бьет меня наотмашь, оставляет кровавые следы на моей израненной душе.
— Так боялась потерять теплое место у папаши под боком?
У меня темнеет в глазах — я падаю. Проваливаюсь в тот страшный день, который я вычеркнула из памяти. Заставила себя думать, что этого не было. Убедила, что это лишь кошмар, а следы на моем теле, что остались после того жестокого урока отца — просто случайные шрамы.
Я задыхаюсь от того отчаяния и страха, которые испытывала в тот день.
Я боролась.
Я билась. И готова была умереть за дочь.
Но я оказалась недостаточно сильной…
В себя меня приводит легкая пощечина — лицо горит, а взгляд, наконец, фокусируется. Арман стоит рядом, но больше не держит. Я сижу на стуле и теперь смотрю на него снизу вверх.
— Если хочешь видеть дочь и быть с ней рядом, будешь послушной, Лена.
Внутри обрывается тонкая ниточка надежды.
— Арман, прошу… Не будь жестоким.
Голос звучит ломко, я вот — вот сорвусь в пропасть.
— Жестоким? — криво ухмыляется он. — Нет, Лена. Я еще достаточно мягок с тобой.
— Зачем тебе Надя? Отпусти нас. Мы уедем, и ты никогда…
— Забудь! — рявкает он. — Она — моя. А все мое будет со мной.
— Но…
— И раз уж ты утверждаешь, что тебе она тоже нужна, я дам тебе шанс быть с дочерью. Ты ведь моя жена. Так что поиграем в счастливую семью.
— И что мне надо будет делать?
Нечаев делает шаг ко мне, наклоняется, а меня будто плитой придавливает — такой у него тяжелый взгляд в этот момент.
— Выполнять супружеский долг.
