Он дрочил при виде родовых схваток, слушая крики роженицы, и изливал сперму на только что показавшуюся головку ребенка.
Другой ставил беременную на седьмом месяце женщину на особый пьедестал высотой футов в пятнадцать и очень узкий. Она стояла там и не могла пошелохнуться, чуть что – полетела бы вниз и разбилась вместе с еще нерожденным ребенком. А распутника, о котором идет речь, это ее положение приводило в необычайный восторг; он хорошо платил ей, и она должна была стоять на своем возвышении до пролития им спермы, а он дрочил себя и подбадривал возгласами: «Ах, прекрасная статуя! Прекрасное изваяние! Настоящая императрица!»
– Ты бы уж, наверное, столкнул бы ее с этой колонны, Кюрваль.
Не так ли? – сказал герцог.
– Отнюдь, – ответил Кюрваль. – Ты ошибаешься. Я почитаю глубоко природу и ее труды. А разве не самое интересное из ее трудов – воспроизведение рода человеческого? Не одно ли это из чудес, перед которым мы должны беспрестанно преклоняться и чтить тех, кто это чудо являет нам? Что касается меня, то я не могу видеть беременную женщину без того, чтобы не умилиться душой: ведь это она, как в горниле, выплавляет в своей вагине сокровище из ничтожной малости соплей, попавших туда! Есть ли что-нибудь более прекрасное, более трогательное? Придите, Констанция, прошу вас; придите, чтобы я мог облобызать ваш алтарь, где вершится сейчас такая высокая мистерия!
Поскольку Констанция находилась точно в своем алькове, до храма, где Кюрваль хотел править требы, было близехонько.
Но уместно предположить, что служба эта отнюдь не походила на ту, о которой он возгласил.
Впрочем, едва ли Констанция поверила в его искренность. И в самом деле: крик, который она испустила, никак не свидетельствовал о том, что с ней обошлись почтительно и уважительно, как обещали ей. Затем наступила тишина, которую Дюкло прервала, приступив к следующей новелле.
– А еще я знавала человека, – так начала эта милая дама, – страстью которого было слушать крики и плач детишек. Ему находили мать трех-четырехлетнего ребенка, не старше.
От матери требовалось, чтобы она сурово наказывала свое дитя, избивая его пред лицом этого человека, а когда малютка начинал кричать и плакать, надо было, чтобы мать хватала пакостника за член и начинала немилосердно дрочить его на виду у ребенка, в лицо которому негодяй и выстреливал свою сперму, когда малыш совсем заходился в плаче.
– Побьюсь об заклад, – сказал епископ Кюрвалю, – что этот субъект ненавидел человеческое размножение больше, чем ты.
