– Ну так кто мешает доказать? – пробормотал Гоманов."
"– То, что именно сейчас у меня есть куда более важные задачи, – разъяснил Дементьев.
– Сроки истекают? – не сдержавшись, влез в разговор уже обычно тихий Чередников.
– И это тоже, – невозмутимо подтвердил Вадим Юрьевич, – тысячи остроумных и оригинальных догадок, прямо сейчас не подтвержденных фактами, пусть остаются в сторонке. Сейчас куда важнее завершить расследование тройного убийства с сокрытием особо опасным способом, с похищением предметов, имеющих большую культурную и материальную ценность.
А гражданин Перышкин получит и так выше кепки, не переживайте.
Помолчали. И все-таки Шурик снова подал голос:
– Простите, Вадим Юрьевич, а как фамилия адвоката, которого назначили Перышкину?
– Беленький.
– Понятно.
– Так получилось, он дежурил. Он же, надо полагать, склонил товарища Перышкина к мысли раскрыть тайник, в котором они с подельником хранили оставшиеся сокровища: под паркетной доской, под шкафом. Вскрыли, составили опись, выдачу скрупулезно зафиксировали, зачтется Перышкину на суде.
– И что же, все там? – уточнил Гоманов.
Дементьев, сделав эффектную паузу, не без удовольствия сообщил:
– Все. Исключая то, что мы изъяли на югах. Сопоставляют сейчас с той красочной описью, которую ювелир нарисовал, но, товарищи, и сейчас ясно, что все мы молодцы.
Чередников покосился на Генку. У него физиономия была перекошена, как у театральной маски: одна половина довольно ухмылялась, вторая – скалилась.
* * *И снова, как тогда, у пепелища каяшевского дома, Шурик не мог понять, как оказался тут, на лавочке у Котельнической, и по каким причинам вот уж битый час таращится на Устьинский мост.
Надо же, как все сложно. Какие-то семьдесят два часа назад он был непозволительно счастлив, и даже осознание того, что теперь как-то придется заново знакомить маму и папу, этого счастья не омрачало. Скорее, было предвкушение праздника.
Шурик в самом деле был счастлив. Обрести отца, да еще легендарного фотографа, криминалиста, героя, можно сказать… к тому же по итогам краткой, но очень насыщенной беседы с отцом стало ясно, что все поправимо.
Много лет назад случилось глупое недопонимание, проявился гонор с обеих сторон. И все-таки все эти годы отец без малейшего принуждения откладывал со своего заработка неведомому ребенку, на что-то надеясь. Да и тот факт, что Шурик все-таки Александрович, кое о чем свидетельствовал: значит, не окончательно прокляла. Значит, любила. Значит, все еще можно встретиться, поговорить.
