– Ну а кому трупы вылавливать из местных прибоев, случись что? – спросил Дементьев так, будто осведомился, который час. – Давайте лучше итоги подобьем.
* * *А они, итоги эти, были впечатляющими.
Безупречный вор в законе, форменное незападло Миша Усольцев, столкнувшись лицом к лицу с перспективой остаться без куска хлебушка с добрым слоем масла, активно раскаялся и всю свою подноготную вывалил как на духу.
– Послушайте, я не сумасшедший. У меня, в конце концов, десятилетка, среднее специальное и три курса университета… ну, даже если я немного и повернутый, справки у меня чистые.
Расскажу, если желаете.
Дементьев незаметно огляделся. Генка Гоманов, сбросив личину шулера, развалился на стуле, внимательно слушал, лишь изредка с выражением превосходства и некоторого сомнения вздергивал черную бровь. Шурик Чередников, любитель психологических криминологических этюдов, сдерживался, чтобы не показать свой интерес, а сам что-то быстро записывал, полагая, что делает это тайно.
– Что именно? Историю всей своей непростой жизни?
Миша светски улыбнулся, развел руками:
– Если изволите.
Я недавно журнал «Наука и жизнь» читал, так там прямо указывается: впечатления, которые пережили матери, они всегда деткам передаются. Так и получилось: маманей моей, когда беременная была, пленился один фашист из комендатуры. Рассказывала: ласковый такой был, в возрасте, вдовец, пенсне в глазу и все руки в кольцах-перстнях. По-русски, сволочь, говорил знатно. Ухаживал за ней, жениться предлагал, фотографии детей показывал.
И вот однажды весточку матери сорока принесла, что пропал батька без вести – тогда слухами земля полнилась, в оккупацию официальные бумажки не доходили. Сидела она на завалинке, слезами обливаясь, а этот тут и подвернулся. Водички поднес, потом винишка, потом и утешать начал, утащил на сеновал… возьми и умри там.
– Убили его? – уточнил Саша, сбитый с толку.
– А бес его знает, – отозвался Солист, – умер – и все тут. Хорошо, что мимо фрицы шли из его канцелярии, услышали вопли – она так под ним и валялась, глаза в глаза.
Только потому, что сами видели: не виновата баба – не пожгли вместе с хатой. Мать слегла, а перед глазами, сама говорила, не мертвяк, а его пенсне, булавка бриллиантовая на галстуке, а то и перстень. Все блестящее. Думали, выкинет – ан нет, родила. Только у меня с тех пор не на месте душа – как что блестящее вижу, так кранты, пока не добуду. С детства даже у ребят стеклята да камушки отбирал.
Солист замолчал.
