– Если бы это всё случилось… ну, хотя бы в прошлом году, это было бы даже интересно! И я после таких твоих… обвинений…
– Я тебя ни в чём не обвинял, – перебил он, но она не слушала.
– Я бы помчалась доказывать, что ни в чём не виновата! И доказала бы! Не знаю как, но доказала бы. А сейчас не стану. Меня, видишь ли, весь прошлый год только и делали, что обвиняли! В слабоумии. В алкоголизме. Во многом, Стёп. И оправдываться я не желаю. Тем более перед тобой. Я ни в чём не виновата.
– Таша. – Он шагнул к ней, но она вскочила и забежала за диван.
– Я точно знаю, что ни в чём не виновата, – сказала она из-за дивана. – И всё, Стёп. Пока.
– Так нельзя, – выговорил он.
– Так можно, – возразила Таша. – Я больше не буду тебе помогать. Ты стал мне неинтересен.
Он постоял немного, потом вышел из каюты, хлопнула дверь.
– Это из Шварца, – в закрытую дверь сказала Таша. – Это он так написал. Я раньше не знала, почему он это написал, а теперь знаю.
Остаток дня она просидела на стуле.
Ни есть, ни пить, ни выходить ей не хотелось.
Теплоход опаздывал, радио объявило, что в Кострому захода не будет, они пойдут прямиком в Нижний."
"На реку спускались лазоревые сумерки, облака придвинулись ближе к воде, Таша смотрела и смотрела из окна, как они стоят, неподвижные и загадочные, словно горы.
Потом она заплакала.
Она плакала и разговаривала с дедом:
– Деда, – говорила она, – ты понимаешь? Ты плохо меня воспитал! У меня ничего не получается! Даже он считает, что я воровка. А я не воровка! Я всё делаю неправильно.
А я так не могу! Мне надо, чтобы правильно. Мне даже посоветоваться не с кем, дед! Я думала, что с ним можно, но он сказал, что я была в каюте! А я не знаю. Может, и была, но я не видела никакого человека с чемоданом! Я так мечтала о путешествии. Я все деньги на него истратила, помнишь, у нас были секретные, на самый последний-распоследний случай? Вот я их истратила. Я не знаю, как мне дальше жить, дед. Не сердись на меня, я тебя не виню. Ты же не специально! Но я не знаю, как мне теперь быть.
С кем мне поговорить, дед? Всегда ты со мной разговаривал, а сейчас некому…
В дверь стучали, её звали по имени, но она не отзывалась и не шевелилась. Заглянуть в её каюту с борта не было никакой возможности, она занимала всю палубу, от края до края, и это было просто прекрасно.
Таше было очень жалко себя и деда. Так они прекрасно и правильно жили, и всё устройство их жизни было понятным и правильным, а теперь ничего не стало. Ни деда, ни жизни, ни устройства.
