Такое чувство, что чайник заваривается, только когда приходит Света. Полотенце это, белое с красными вишенками, неизменно висит на крючке сухое и чистое. Или у Алёны двадцать таких полотенец? На плите, как всегда, ни одной кастрюли. Словно не человек в этой квартире живет, а привидение. Алёна, конечно, аккуратная, но раньше можно было заметить брошенный на кровати халат, книгу на диване, немытую чашку в раковине. А теперь все идеально. Не по-человечески. У всех нормальных людей есть дома пыль! А здесь как в музее.
Алёна хоть что-нибудь ест?
Света открыла холодильник. Да, так она и думала. Как говорится, мышь повесилась.
— Ревизию проводишь? — Алёна зашла на кухню. С довольным вздохом устроилась на стуле и подвинула к себе чашку с дымящимся чаем. Вкусно пахло бергамотом и ванилью. — О-о-о, Радченко, ты как раз вовремя со своими пирожными.
— Блин, я же на знала твоего расписания. Ну, потом съешь.
— Чего это потом? Я же бегаю не для того, чтобы похудеть.
Алёна бегала, чтобы устать.
Изводила себя, изматывала, чтобы сил не оставалось даже на мысли. Хотя никакая телесная усталость и даже физическая боль не затмит сердечную. Ту самую – душевную. Леденящую.
Она залепляет глаза и уши, мешает дышать. Ты глохнешь, слепнешь. Тянешь вперед руки, продираясь через плотные слои повседневности и липкие, целлофановые будни, чувствуя, как сквозь привычные, смешные и упрямые истины ясно проступает пустота.
— А ты ничего… Я думала все хуже будет…
Света помнила, в каком Алёна была состоянии в первую неделю после ухода Вани.
Она не плакала нет, но была похожа на безэмоциональное и бесплотное существо. Не на человека, а на существо. Уже три недели прошло, и, кажется, подруге полегчало. По крайней мере, сейчас с ней можно разговаривать.
— Если я не катаюсь по полу в истерике, соплях и слезах, это не значит, что мне сейчас не паршиво до обморока. Если я не разбиваю чашку, а пью из нее чай, это не значит, что мне уже легче. Или хорошо. Мне сейчас так… что хуже просто не бывает.
Но я не ребенок и не утрирую свою боль, демонстрируя всем разбитые коленки. Я не прошу сочувствия, как награду за свою терпимость. Мы все разные, и не надо навязывать мне свои эмоциональные штампы! И я не жду понимания! Я просто хочу оставить свою боль – себе. Я же имею на это право — оставить мою боль в себе? Она все равно несоизмерима. Можно я оставлю ее себе!? Ну, не могу я лежать в постели и плакать. Не могу!
Был такой момент.
