Попробовал Гостомысл разорвать путы, что руки его обвили, но коренья только сильнее сжали запястья.
— Чего извиваешься, будто уж? — в круг света шагнул хозяин леса. — Хотя ты скорее аспид какой.
Он свалил в дальнем углу хворост и сел на лавку, ковыряясь пальцем в ухе.
— Ну, рассказывай, зачем ты в мой лес пожаловал, — леший оперся могучими руками о лавку и чуть подался вперёд.
Гостомысл задумался, а что рассказать, правду аль придумать чего?
Покумекал, вспомнил, что прадед Светозара в давние времена обидел какого-то лешака, авось этот чего о том знает и тоже обиду за сородича держит.
И начал рассказывать о том, что на землях древлянских творится, о замыслах князя молодого. От себя приврал, конечно, что, дескать, задумал нынешний Светозар всех леших с помощью меча волшебного, что Харалугом зовётся, извести. И он, Гостомысл, то бишь, хочет тому помешать, спасти хозяев леса. И оттого надобно ему, первому, ведьму ту сыскать, у которой меч и хранится. Сказали ему люди добрые, что в Бережках та ведьма, вот он и поехал.
А что накричал, так то с испугу, а вовсе не со зла. Да и не признал сразу великого хозяина лесного. А так бы он да никогда не посмел. Ему казалось, что голос его звучит величаво, уважительно и очень убедительно.
Но леший лишь рассмеялся, услышав его рассказ.
— Складно баешь, но я ж твою душонку подлую насквозь вижу. Не желание спасать тобой движет, а алкаешь ты, наместник княжий, славы, власти. Но то похвально, ежели люди власти не ищут — слабы они духом. Хотя и ты слаб. Перед более сильным вона как лебезишь.
И сдаётся мне, попади этот меч в твои руки — несдобровать ни богам, ни духам.
Снова заговорил Гостомысл. Принялся убеждать, что готов служить верой да правдой, ни единым помыслом вреда не принести тёмным богам да духам.
Задумался леший. Врал наместник, как гадина какая, которую в костёр бросили, извивался. Но был способ думы его чёрные в пользу свою обернуть.
Хлопнул он ладонями по коленам:
— Верой говоришь, да правдой?
Замер Гостомысл, что это лешак такого задумал? Вон как светится весь, точно подлость какую.
Но жить очень хотелось, а потому кивнул.
— Значится, и клятву готов Чернобогу да Маре на крови принести? Аль соврал мне сейчас? — навис он над побледневшим наместником."
"Клятва на крови была нерушима, это знал любой пострел. И её сейчас предлагали ему принести, да не абы кому — тёмным богам. Но ежели откажешься, то не дожить же до вечера. А клятва, может, как и удастся вывернуться.
Снова кивнул Гостомысл.
