Я улегся на голые доски, а в голову лезли разные мысли. Что я сделал неправильно? Если я арестован, то почему не предъявляют обвинение?
На следующий день меня снова вызвали на допрос – беседой это назвать было нельзя. Вместо Бодрова за столом сидел незнакомый мне старший лейтенант.
– Ну что, Колесников, будем признаваться?
– В чем?
– Как с немцами снюхался!
– Бред!
– Тогда объясни, как ты, видя фаустпатрон в первый раз, смог с первого выстрела подбить из него бронемашину?
– Вот скажи, старлей, ты из нагана стрелять умеешь?
– А как же!
– А если тебе в руки попадет незнакомый пистолет или револьвер, выстрелить сумеешь?
– Думаю – да.
– Вот и я выстрелил, когда приперло. Броневичок этот по дороге за мной шел. На башне – пулемет. Меня поворот дороги выручил, иначе – шлепнули бы меня. А так – я их опередил.
– Складно говоришь! Только я и не таких раскалывал!
– Да ты мне объясни, в чем моя вина?
– Вопросы здесь задаю я! А вина твоя тебе известна – не смог уговорить власовцев сдаться.
– Как же я их к этому склоню, если их маршем на запад отправили?
Старлей подошел ко мне, поправил лампу на столе, чтобы светила прямо в глаза:
– Лучше признайся сам!
Он повернулся, собираясь снова сесть за стол, и вдруг неожиданно, ногой, выбил из-под меня стул.
Не ожидая такого, я упал. Поднялся, преодолевая боль в плече от удара о бетонный пол и, стараясь казаться спокойным, спросил:
– Что у тебя за манера допрос вести?
– Я с врагом цацкаться не буду! И не тебе меня учить, как допросы вести.
Даю тебе два дня. Надумаешь признаться – сообщишь надзирателю.
Уже когда конвойный за мной пришел, старлей бросил:
– Не сознаешься – по-другому говорить будем! Пшел отсюда!
Похоже, ситуация ухудшается, коли угрозы пошли. Правда, пока это только слова.
Прошел день, два, неделя… Меня на допросы не вызывали. Появилось ощущение, что обо мне просто забыли. Эх, товарищи мои сейчас воюют, а я здесь, прозябаю. Сучков небось думает, что мне хитроумную операцию поручили, а я в камере сижу. Обидно до слез.
Считая дни, я ногтем делал царапины на стене.
Пролетела вторая неделя, третья… Слышал я раньше мельком, что есть такие узники в спецслужбах – годами без вины сидят. Но как-то слабо верилось. А теперь и к себе примерил. Неужели победу в камере встречу, как уголовник, отнявший у старухи хлебную карточку, а не как воин, внесший в эту победу свою, пусть и малую, лепту? И поговорить в одиночке не с кем, а я привык жить среди людей – в движении, активно.
