Валентин, вы могли его знать, он был секретарем Левия.
3Мирикийский епископ не был всеведущ, а рядом с Капрасом не болталось никого, вздумавшего исповедоваться преосвященному в грехах начальства. О делах командующего с Баатой епископ узнал от посланца самого Бааты.
Лишившийся почти всей родни казар не мог обойти своим вниманием столь знаменательное событие, как появление на свет племянника, и в резиденцию епископа Мирикийского нагрянул казарон с дарами и письмами. Что досталось приютившему Гирени клирику, можно было лишь гадать, а Капраса ждали собственноручное письмо Бааты и доверительный разговор с его посланцем.
– Вы можете беседовать прямо здесь, – предложил епископ одновременно и успокоенному, и ошалевшему маршалу, – а можете пройти в сад. Там вас услышат только птицы небесные, некоторых вы могли встречать в Кагете.
Карло выбрал сад, но отнюдь не из-за недоверия к хозяину, ему просто хотелось слегка отдышаться, и преосвященный это понял.
– Не бойтесь, – посоветовал он на прощанье, – вас никто не толкает на штурм недостижимых высот вроде императорского трона, ваше дело – хранить вверившиеся вам провинции.
– Я понимаю. Ваше преосвященство, посланник Бааты наверняка спросит о свадьбе.
– Не думаю. Он производит впечатление делового человека и не станет повторно спрашивать об уже известном.
– Но я-то, – почти взмолился Карло, – не знаю совсем ничего!
– Все свершается в свой срок. Переговорите с казароном, и Пьетро проводит вас к супруге, но не слишком задерживайтесь.
После дневной службы жду вас в малом орденском храме, где вы получите положенное молодому супругу отпущение. В нынешние времена нельзя пренебрегать мелочами, ибо с них нередко начинается отступничество, так что вам придется исповедоваться, а мне – слушать. Постарайтесь не повторять то, что мы уже обсуждали, обычно к этому времени я чувствую себя утомленным."
"После такого оставалось лишь убраться, и Капрас убрался, то есть в сопровождении кругленького, совсем еще молодого монаха спустился в светлый и пустой сад.
Между рядами тщательно обвязанных соломой фруктовых деревьев тянулись подсохшие дорожки, прямые и ровные, будто честные жизни. Родился под яблоней, помер под грушей, все ясно и четко, ни извилин тебе, ни колдобин, ни камней, под которыми прячутся то ли слизни, то ли змеи, Карло Капрас так жил до Фельпа. Жил, шел и вдруг свалился с обрыва, чудом не разбившись, но дороги назад больше нет.
