Отчего-то испуганно попятилась: мне не нравилось, как он смотрел и выглядел: глаза красные, взгляд размытый, а крепкий запах алкоголя волнами исходил и заполнял кабину, как и почти осязаемая агрессия.
— Пропусти! — взяла себя в руки, обойти пыталась, но Марат не дал. Он не выпустил, а когда лифт остановился на седьмом этаже, потащил меня к какой-то в номер. — Не смей!
— Так ты отца оплакиваешь, да? — захлопнул дверь. — Я все это время никого, а ты!
— Я тебя не просила об этом! — бросила в лицо. — Верность нужно было раньше хранить! Теперь это неактуально.
— Я все еще твой муж!
— Муж?! — рассмеялась битым стеклом. — Ты перестал им быть, когда залез на свою восторженную деву! Тогда ты меня потерял. Ровно тогда!
— Ну ты же не такая! — яростно крикнул. — Ты же не шлюшка, Полюшка, — едко выплюнул, наступая на меня, лихорадочно скользя глазами по телу. Я инстинктивно пятилась, пока не уперлась в стену. Марат схватил меня за горло, крепко: не давил, но мне никогда не было так страшно рядом с ним. Он не только меня потерял, но и себя самого…
Пригвоздил бедрами и как сторожевой пес обнюхал.
— Убью, — сжал крепче. — Из-под него вылезла… Сука… — яростно сквозь зубы.
— Марат! — крикнула, когда дернул ворот блузки, буквально разрывая на пополам тонкую ткань, затем окаменела. — Не смей… Не смей…
Я ничего не могла сделать, даже когда разорвал тонкую ткань лифчика и грубо сжал грудь."
"— Ему, значит, можно, а мне нет? — и столько злости в глазах. Я совсем Марата не узнавала. — Может, ты и спираль сняла? Чтобы залететь от него и меня окончательно размазать, м? — зло заявил и полез ко мне в трусы.
Меня отпустило. Я забилась в его руках: царапалась, лягалась и кусалась. Когда он коснулся меня внизу, стащив джинсы, я снова стала маленькой девочкой, которую пытались заставить сделать плохое. Она плакала во мне и ждала папу. Но папа больше не придет. Его нет. Он умер. Но и я не маленькая, и я знала, что делать.
Бей. Спасай себя.
Марат прижался губами к моей шее, а я нащупала на стене какую-то рамку, подцепила и сорвала, затем обрушила на голову мужа.
Непросто бывшего, а ненавистного. Своим поступком он растоптал все светлое, что оставалось к нему.
— Ох… — Марат отшатнулся, а я сползла по стене на пол. Рамка разбилась, на полу острое стекло, и ничего больше не осталось. Одни осколки…
Марат дотронулся до темных волос — на пальцах кровь. Мне было плевать, а ему?
— Полина, — бросился ко мне. Кажется, бешеная ярость отступила, пришло отрезвление. Жесткое похмелье.
