Из кармана торчат ручка-перо и блокнот: припоминаю, что Ева тоже любит носить с собой блокнот и нарисовала там кляксы из теста Роршаха, чтобы показывать их новым знакомым и подбирать стиль общения.
Прежде чем ответить, Василий записывает в блокнот мое имя. Я замечаю, что на других страницах стихи.
У дочери рисунки, а у отца стихи. Странно, что Лео не поет в хоре и не вышивает крестиком.
– И я рад, дорогая, – улыбается Василий в ответ. Голос у него один в один как у Лео, только слова он произносит мягче. И глаза такие же малахитовые.
– Не понимаю, как вы его терпите. А ты поздороваться с отцом не хочешь, Леня?
– Не хочу, – холодно отвечает Лео. – И оставь маму в покое.
– Я помочь ей пытаюсь.
Василий расстраивается. Как и Ева, он ведет себя эмоционально. Но если Ева играет роль, то ее отец сразу дарит людям свое доверие. Его так и хочется обнять или потрепать за щеки. Милашка.
Не помню, когда последний раз видела подобный типаж мужчин. И видела ли?
– Ты себе хочешь помочь, – отрезает Лео. – Если она придет в чувства, то можно будет с чистой совестью уйти к своей подружке.
А для меня нет ничего хуже, чем лицемерие, уж извини.
– Что ты такое говоришь? – еще сильнее обижается Василий. – Как маленький. Сначала настраиваешь против меня Еву, теперь Эллу, ты когда-нибудь успокоишься?
– О, конечно, ты ведь отец года. Знал, что дочь работает киллером, и жил себе весело, попивая вино среди писателей.
– Знал? – удивляюсь я.
Василий краснеет и горбится, уменьшаясь в размерах.
– Я знал далеко не все, Лео.
– Ты скрывал это, как послушная собачка, пока Ева нуждалась в твоей помощи. Господи, ты мог сказать мне! Мне!
– Я не виноват, что ты десять лет не мог сестру под носом разглядеть.
Лео игнорирует укол.
– А теперь ты завел себе любовницу и приходишь к матери, в глаза ей тут заглядываешь. Меня от тебя тошнит.
Я смотрю на Лео, открыв рот. Его никто и никогда не мог вывести из себя, у него одно мрачное лицо на все случаи жизни. Ни злости, ни радости. Только ухмылки, равнодушие и хмурость.
А сейчас он в бешенстве. Весь как на иголках, утратил все хладнокровие. Мне казалось, что – настолько! – вывести его из себя просто невозможно.
С другой стороны, я понимаю Лео. Как Василий мог скрывать, что Ева жива? Стелла сказала ему молчать, и он молчал? Ева – его дочь! Он из-за нее в тюрьме отсидел, едва не растерзал ее насильника и при этом спокойно смотрел на то, что дочь превратили в машину для убийств?
Напряжение между мужчинами электризует воздух.
