– Ты только из-за этого меня выгнал?
– Да!
Она вытаскивает нож из-за спины и с размаху вонзает в стол.
– Тогда я тебя прощаю, Совенок, – игриво улыбается Ева, затем подскакивает и кидается мне на шею, целует в щеку.
– Ты хотела воткнуть в меня кухонный нож?
Она игнорирует вопрос.
– Выпьем? Я купила виски.
– Хочешь меня споить? В честь чего?
– Нашего примирения! Между прочим, я принесла подарок. Он в твоей комнате ужасов.
Я моргаю.
Осознаю, что девушка говорит про кабинет с десятками зеркал.
– Ты же боишься зеркал.
Как ты туда зашла?
– Оно того стоило.
Я смотрю на ее сияющую улыбку. И сдаюсь. Выгнать ее второй раз я не смогу. Это все равно что кричать на маленького котенка с бантиком, – чувствуешь себя дерьмом. Ева умеет играть на своем женском обаянии. Она выглядит как миленькая кукла и ведет себя соответственно. Строит невинность. Хотя сама только что хотела воткнуть мне в горло нож. Мне с ней не справиться. Попрошу Кальвадоса. Может, он ей объяснит, что к чему, хотя она и сама это прекрасно понимает.
Ей что-то нужно от меня. И она не отстанет.
Прихватив бутылку виски, я откупориваю ее на ходу, делаю глоток и захожу в кабинет. Спиртное застревает в горле. Я едва не захлебываюсь горьким алкоголем.
У стены стоит картина.
На ней я.
Пятнадцатилетний.
Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.
Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.
– Та самая картина?
– Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.
Девушка не заходит в комнату.
– Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?
– Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.
Я подаю ей руку.
– Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?
– Чтобы в них отражался ты.
– Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.
Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.
– Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя.
