Мама начала накрывать на стол, жаркое в мультиварке было уже готово. После обеда отец начал ругаться из-за посуды, которую мама мгновенно перемыла. Потом его разозлили внуки, которые слишком шумно играли, и мама кинулась успокаивать их.
Вечером, когда в доме стало пусто и тихо, я сидела в гостиной и слушала, как родители спорят на кухне.
– Это меньшее, что ты можешь сделать, – говорила мама. – Напиши хотя бы благодарственные открытки! В конце концов, это была твоя мать!
– Это женская работа, – огрызался отец. – Никогда не слышал, чтобы мужчина писал открытки.
Он допустил большую ошибку. Вот уже десять лет мама была главным добытчиком в нашей семье. И параллельно она готовила еду, убиралась в доме, стирала. Я никогда не слышала от нее ни единой жалобы. До того вечера.
– Тогда ты должен выполнять мужскую работу, – раздраженно отрезала мама.
Вскоре они перешли на крик. Отец пытался усмирить маму, подчинить ее своему гневу – он всегда так поступал. Но его поведение раздражало ее все сильнее. В конце концов она бросила открытки на стол и сказала:
– Можешь написать их или не писать вовсе.
Но если их не напишешь ты, этого не сделает никто.
С этими словами она ушла в подвал. Отец пошел за ней, и я еще час слушала их крики снизу. Я никогда ничего подобного не слышала – по крайней мере, никогда не слышала, чтобы кричала мама. Она всегда уступала.
На следующее утро я нашла отца в кухне. Он сыпал муку в какой-то клейстер, мне показалось, что это было тесто для оладий. Увидев меня, он бросил муку и сел к столу.
– Ты же женщина, верно? – сказал он. – Отлично! А это кухня!
Мы смотрели друг на друга, и я физически ощущала пропасть, которая простерлась между нами. Для него эти слова звучали совершенно естественно, мне же они были чужды."
"Вряд ли мама заставила отца самому себе готовить завтрак. Я подумала, что она заболела, и спустилась вниз, чтобы проведать ее. Я только успела подойти к лестнице, как услышала ее: из ванной доносились горькие рыдания, заглушаемые ровным шумом фена. Я остановилась у дверей и стояла там больше минуты, парализованная страхом.
Хочет ли она, чтобы я ушла? Может быть, лучше притвориться, что я ничего не слышала? Я ждала, что рыдания умолкнут, но они становились все более отчаянными.
Я постучала:
– Это я.
Дверь открылась – сначала чуть-чуть, потом шире. Я увидела маму. Кожа ее блестела от влаги. Она куталась в полотенце, слишком маленькое, чтобы прикрыть ее всю. Я никогда не видела маму такой и инстинктивно зажмурилась.
