Я сказала об этом своему куратору Дэвиду Рансимену.
– Это ваш проект, – сказал он. – Вы можете сделать то, чего не делал никто: исследовать мормонство не только как религиозное движение, но и как движение интеллектуальное.
Я начала перечитывать письма Джозефа Смита и Бригама Янга. В детстве я читала эти письма как верующая. Теперь же я смотрела на них другим взглядом – не критика, но и не покорного последователя. Я изучала полигамию не как доктрину, но как социальную политику. Я сопоставляла ее с собственными целями и сравнивала с другими теориями того же периода.
Для меня такой подход был очень радикальным.
Друзья по Кембриджу стали для меня семьей, и я чувствовала свою принадлежность к этому кругу, ничего похожего уже много лет я не ощущала в Оленьем пике. Иногда эти чувства меня пугали. Разве можно любить чужих людей сильнее собственного брата? Разве может дочь предпочесть учителя собственному отцу?
Хотя мне и хотелось, чтобы было по-другому, но возвращаться домой я не собиралась. Семью, выбранную мной самой, я предпочитала той, что дал мне Господь.
Чем счастливее я становилась в Кембридже, тем мучительнее было осознание того, что я предала Олений пик. Это чувство стало физическим, я ощущала его вкус на языке и запах в своем дыхании.
На Рождество я купила билет в Айдахо. Накануне отъезда у нас в колледже был праздник. Один из моих друзей собрал камерный хор, и за обедом они должны были петь рождественские гимны. Хор репетировал несколько недель, но в день праздника солистка слегла с бронхитом.
Мне позвонили уже ближе к вечеру. Это был мой друг.
– Ради бога, скажи, что ты знаешь хоть кого-то, кто умеет петь, – сказал он."
"Я не пела уже несколько лет. Я никогда не пела без отца. Но через несколько часов я присоединилась к камерному хору на сцене, установленной под самыми стропилами, над огромной рождественской елкой. Это был прекрасный момент. Я наслаждалась той легкостью, какую вселяла в меня музыка, льющаяся из моего сердца. Если бы отец был здесь, он бы забыл обо всех университетах и социалистах, услышав мое пение.
Я верила, что так оно и было бы.
Олений пик не изменился. Принцесса была укутана снегом, но я различала очертания ее могучих ног. Когда я приехала, мама была на кухне. Одной рукой она мешала что-то в кастрюле, а другой удерживала телефонную трубку и объясняла кому-то свойства пустырника. Отцовский стол был пуст. Мама сказала, что отец в подвале, в постели. У него снова было что-то с легкими.
