Антон вышел распорядиться, а Горсткин обратился к сыщику:
– Тебе, как всегда, срочно?
– Да. В Петербурге человек невинный в тюрьме сидит.
– Шайтан-оглы сейчас в осаде. Ищут его твои друзья-приятели со всей сноровкой, да никогда не найдут. Он из-под земли уже год не вылазит. А если вылазит, то так, чтоб о том никто не знал. Мы с Антоном сейчас поедем в Даниловскую слободу. Там встретимся с управляющим салотопенным заводом, обскажем ему твою просьбу. Тот передаст дальше по команде. Через несколько рук дойдет до «губернатора».
А уж он как решит…
– Когда мне ждать ответа?
– Думаю, завтра к вечеру. Теперь изложи слово в слово, что именно требуется и сколько ты за это платишь.
– Сообщи «губернатору» так: известный ему Лыков, нынче чиновник Департамента полиции, просит о справке. Привозили ли им несколько дней назад покойницу, молодую девку? Некто Агейчев, бывший сыщик. Пусть только скажет, да или нет. Плачу за справку две сотни независимо от ответа.
– Ишь, две сотни! Начальство тебе такие деньги доверяет? – усмехнулся Степан.
– От него дождешься! – в тон ему ответил Лыков. – Кучу бумажек надо заполнить, чтобы червонец с мелочью получить. Я плачу из своих.
– Пошто? – удивился Горсткин. – Человека из тюрьмы вызволить? Он тебе сват-брат?
– Нехорошо, когда люди зря страдают.
– Так мир устроен, не тебе его менять, – нравоучительно объявил Степан. – Попал в темницу – значит, Богу оно потребовалось. Дух укрепить или за грехи наказать. Не суйся в Божий замысел!
– Степа, шел бы ты… в Даниловскую слободу, – ласково послал товарища сыщик.
– И не вздумай там торговаться!
Тут вернулся Решетов.
– Готово.
Рогожцы укатили, а Лыков пешком отправился на Солянку. Игумнов, владелец дома, из которого съехала француженка, ему не обрадовался.
– Опять двадцать пять! Неделю меня мурыжат, про одно и то же спрашивают! Сколько можно? Всех жильцов мне распугали!
Игумнов проживал на первом этаже старого послепожарного дома, а второй сдавал внаем.
– Мне нужно узнать, был ли у вас пятого июня, в воскресенье, вот этот господин, – Алексей протянул хозяину карточку Дуткина.
– Взгляните, он приметный.
Но Игумнов отказался даже бросить взгляд.
– Я все уже рассказал. А вы меня куда впутываете? Думаете, не знаю, чем кончится? Коготок увяз, всей птичке пропасть! Замучишься потом от вас откупаться…
Лыков хотел рявкнуть как следует, но вспомнил повадки Снулого и сдержался. Ведь Эффенбах его такого шесть лет терпел! Сами виноваты, что люди с нами говорить не хотят.
