Чувствую, как в душу закрадывается паника.
– Что такое, родная? – хмурится он, рывком поднимается, садясь в постели, подтягивает меня ближе к себе. – Болит? Отвезу тебя к врачу!
– Нет! – торопливо качаю головой, – Мы ведь... Ну... У нас... это самое...
Отвожу взгляд. Дико краснею. Вижу, как одеяло съезжает с бедер любимого, обнажает ту самую часть тела, которая несколько минут назад была во мне. Кровавые разводы четко заметны на коже.
– Да, я сорвался, – на выдохе произносит Федор, – прости меня, малышка.
Вся ответственность на мне.
– Федя, вообще-то мы вместе этим занимались! – фырчу я, смущаясь.
– Но за последствия отвечу я, – возразил Белый. – Сам отвечу, а тебя с малым не отдам никому.
– Особенно моему отцу? Ты из-за него уехал? Папа тебя заставил? – предполагаю я.
– Забей, родная, – усмехается любимый, плавно поднимается с постели, утягивая меня за собой.
Вскидываю взгляд на него. Тону в той тьме, которая полыхает в его взоре. Как же тепло мне от его ласкового «родная», от его надежных рук и крепких объятий.
– Потом ты мне все расскажешь, – ставлю условие, а в животе урчит настолько громко, что я невольно прыскаю от смеха. – Прости!
– Заморил я тебя голодом, – вздыхает Белый и натягивает на меня ту самую футболку, в которой я спала. – Сперва в душ. Потом есть. Поставлю чайник.
Я не замечаю ничего вокруг, потому что губы Феди оказываются очень близко к моему виску, скользят ниже, опаляют горячим дыханием уголок рта.
Господи, так ведь можно совсем сойти с ума!
Испуганно вскрикиваю, когда понимаю, что в ноги упирается что-то мокрое и пушистое.
– Прелесть какая! – выдыхаю я, глядя на щенка, устроившегося между мной и Федором.
Мы стоим, обнявшись, посреди спальни. Белый – полностью нагой, одетый лишь в свои татуировки. И я – в его футболке, растрепанная и помятая.
– Как его звать? – продолжаю я, пытаясь не смотреть на Федю, который даже не собирается тянуться за одеждой.
Я краснею. Смущаюсь. Пытаюсь переключить внимание на милого щенка, лохматого, с глазками-пуговками на плющевой мордашке.
Но все равно вижу пах мужчины, где все настолько мощно и напряженно, что теряю все разумные мысли.
– Ты сейчас о ком? О собаке? – слышу в голосе Белого смех. Понимаю, что прежде Федор Львович и улыбался-то крайне редко, а тут – смех.
– Ни стыда, ни совести у тебя нет, Федор Львович! – фырчу я, краснея. – Я первая в душ!
Подхватив пса на руки, приподнимаю его. Преданные глазки смотрят на меня с интересом.
