А ты — моя! Что еще ты хочешь услышать?
Наша скользкая тропинка становится крутой и узкой. Не сорваться бы вниз. Надо вверх. Надо! Благо Саульский держит.
Прижми, не отпускай…
— Очень больно было, когда ты думал, что я умерла?
— На этот вопрос я тебе никогда ответить не смогу, — кажется, что отталкивает. Не хочет говорить. — Юлька… — но с этим выдохом верю, действительно не может. — Я сам умер, понимаешь?"
"Голову поднимаю, чтобы взглянуть ему в лицо, но он резко отворачивается к окну. А я замолкаю, копя силы для следующего броска.
Слишком мощное напряжение идет от его разгоряченного тела. Что еще может между нами произойти? Страшно до ужаса. Но останавливаться нельзя. По сантиметру, но вперед.
— Значит, ты меня… — не решаюсь закончить. — Я для тебя тоже была самым важным человеком?
Сауль качает головой.
— Не была, а есть.
Но глаз его я все еще не вижу.
— Странно…
— Что тут, блядь, странного?
— Я тебе очень нужна? Скажи… Один раз скажи… — понимаю, что больше такой возможности у меня не будет.
Саульский поворачивается ко мне лицом.
— Что тебе сказать? — глухо переспрашивает, словно абсолютно все, что я выдала ему, непонятно. — Что еще ты, мать твою, Юля, хочешь от меня услышать? — голос повышает, значит, я близко.
Плюс. Минус. Электрический разряд.
— Любишь меня?
Запускай же! Запускай!
— Люблю тебя? Люблю, блядь? — повторяет с яростным ревом. — Это, мать его, ебучее слово не передает и сотой доли того, что я к тебе чувствую! Понятно тебе? Ни хрена оно не передает! Юля! — у меня уши закладывает.
Сталкиваясь с ураганом его эмоций, машинально зажмуриваюсь. Но тут же, перед последней волной, которая совершенно точно накроет меня с головой, распахиваю глаза. Встречаюсь с его темнотой до того, как он выкрикивает хриплым надорванным голосом: — Я люблю тебе так, как любить нельзя, ты это понимаешь? Так, на хрен, нельзя любить!
Да, понимаю.
Да, нельзя.
Падаем. Вместе. Страх разрывает.
Но я протягиваю руки.
Сцепляем ладони. До боли. До хруста. До моих скомканных раненых полустонов-полувыдохов.
И тут же вверх взмываем.
Грудь таким восторгом наполняется, искрами выстреливает.
Сегодня я уверена, что Саульский не оттолкнет, но пока подаюсь к нему, чтобы сократить расстояние, дрожу сильнее, чем тогда, в мангальной.
Глазами встречаемся — все отдаю.
Прикоснуться губами не успеваю. Крепко стискивая мой затылок, он сам меня к себе припечатывает.
Целует. Целует. Целует.
Сурово. Жадно. Страстно. Больно. И ошеломляющее чувственно.
