Моя цель, чтобы сегодня прорвало все наши раны.
Рома поджимает губы и, жестко трепеща крыльями носа, выразительно вдыхает.
— По-моему, ответы очевидны, но раз тебе нужно, чтобы я их озвучивал: да и да.
— Ты все еще хочешь, чтобы мы с Богданом к тебе переехали?
— Я тебе каждый день об этом говорю.
— Хочешь?
— Хочу, — яростно выталкивает он.
— А почему, Рома? Почему ты хочешь, чтобы мы были вместе?
Смотрит на меня как на ополоумевшую.
Но мне плевать! Мне нужны слова! Сейчас мне нужны только слова!
— Потому что вы все, что у меня есть.
— В каком плане? Что именно это значит? В твоем понимании.
— То, что вы — мои кровь и душа. Все?
— Ты очень нестандартно выражаешься, — а я хочу конкретики. Вот прям, чтобы черным по белому. Никаких полутонов и домыслов. Хватит. — Я тебя никогда до конца понять не могу.
— Я непонятно выражаюсь? — злится.
Невольно улыбаюсь, припоминая, что именно вот так он всегда злился, когда я пыталась из него что-то вытянуть.
— Ты же не пила? — окончательно теряется из-за моего поведения.
А я смеюсь, выплескивая часть переполняющего меня напряжения. Но с этим смехом из глаз брызгают и слезы. Я громко всхлипываю и спустя пару рваных вдохов рыдаю, будто в самом деле ненормальная.
Именно это служит толчком для Саульского. Он перегибается через консоль и осторожно, с несвойственной ему нежностью касается ладонями моих щек. Скользит ими вниз, прочесывает острыми ощущениями шею. И наконец притягивает меня за плечи к себе.
Боже, ОН меня обнимает…
Закидываю руки ему на плечи.
Скрещиваю на затылке. Прячу лицо на твердой напряженной груди. Прижимаюсь настолько сильно, насколько хватает сил. И плачу еще горше.
— Ром… Рома… Саульский ты мой… — сама не знаю, зачем это говорю. Плотину прорвало. — Иногда мне кажется, что ты правда что-то ко мне чувствуешь. Но чаще всего ты, черт тебя подери, ведешь себя так, будто я лишь собственность, которую ты хочешь любыми путями вернуть! Ты поступаешь так со всем!
— Дело не в этом, — отзывается он приглушенным звериным рыком.
Я замираю на его груди. Резко затихаю, прислушиваюсь к словам. Их перебивает его же сумасшедшее сердцебиение. — Не совсем в этом, — сам себя поправляет. И ведь не врет. Без поблажек. — Да, ты моя собственность, Юля. Часть, которую от меня с кровью и плотью оторвали, — цедит с жесткими расстановками пауз. У меня такая дрожь по спине слетает, кажется, что вместе с ней кожа сползает. — Да, я всегда свое забираю.
