А потом… На следующий день Момо стало лучше, и ни о каком уединении на территории нашей квартирки не могло быть и речи.
Это хорошо…
Я готовлюсь.
Снова вздыхаю и, открывая комод, обещаю себе, что сегодня закончу с вещами, даже если мне придется целую ночь не спать. Нужно просто сделать это. А там уже, постепенно, все решится."
"Я перекладываю несколько махровых слипов из ящика в чемодан, когда раздается дверной звонок. От неожиданности подскакиваю на месте. И тут же срываясь с места, быстро несусь к двери. Ломаю голову над тем, что могло случиться, и волнуюсь.
Надеюсь, они просто что-то забыли.
Не дай Бог, что-то с Богданчиком…
Сердце толкается в горло. Перекрывая дыхание, колотится на разрыв.
Времени на раздумывания нет. Игнорируя глазок, щелкаю замком и распахиваю дверь.
— Что… — теряюсь при виде Саульского.
— Привет, — говорит он, привычно оглядывая меня с головы до ног.
Неосознанно отмечаю, что его голос не ровный и беспристрастный, как чаще всего бывает, пока я сама не выведу его на эмоции.
Сейчас его голос — раскаленная сталь. Густой и насыщенный.
Он уже на взводе.
Я начинаю крайне сильно волноваться. Кровь к лицу приливает. Ударяет в виски тяжелым и частым пульсом.
— Впустишь?
— Да, конечно, — отступаю, растерянно смаргивая. — Что-то случилось? Все хорошо?
— Что-то должно случиться, чтобы я к тебе пришел? — отзывается, снимая обувь.
Я надолго замолкаю. Дар речи теряю, что случается со мной крайне редко. Да что там?! Такое не случается со мной никогда! Ладно, с Саульским бывает… Но сейчас… Что сказать?
— Нет, просто… — машинально ступая за ним вглубь помещения, принимаю снятый пиджак.
— Только обед… Ты обычно в это время работаешь…
— Обычно.
Пока я, словно забыв, что должна делать, прижимаю вещь к груди, Рома проходит в ванную. Сквозь глухой стук в ушах слышу, как он пускает воду. И, наконец, отмираю. Двинувшись к шкафу с верхней одеждой, прячу пиджак.
— Кофе будешь? — кричу из коридора.
Войти почему-то не решаюсь.
— Нет, — следует четкий короткий ответ.
— А что будешь? Ты голоден?
Тишина.
Затаив дыхание, прислушиваюсь. И резко отскакиваю, когда дверь решительно открывается.
— Голоден, — сообщает Саульский, приближаясь.
И к еде это никакого отношения не имеет.
Двинувшись на меня, с таким напором притискивает к стене, я не то что пошевелиться, вздохнуть не сразу могу. Большой и твердый. Нерушимый, как скала. Приглушенно вскрикиваю от давления, которое он оказывает равномерно на все мое тело. Инстинктивно дергаюсь.
