И уже слабо помнится, в какой момент Мурат тянет на себя, в какой момент Денис подается вперед и ложится сверху, в какой момент что-то тихо ломается между ними и поцелуй превращается в глубокий и кусачий.
Одеяло сбивается в ком. Ноги сплетаются с ногами. Зубы стукаются о зубы, отчего звук – прямо в уши. Затем:
– Ой, прости, – быстрым шепотом, и дальше снова – к темно-розовому рту, языку. Целовать. Целовать. Целовать.
Ладонь вниз по футболке, на бедро, под кромку шорт: кожа у Мурата горячая. Тот гладит по волосам, оттягивает, чешет Дениса за ухом.
Затем его рука останавливается и, недолго побыв на весу, медленно опускается. Его так ведет, что речь дается с большим трудом – только мычание на грани ясности.
– Что? – Денис немного приходит в себя. – Ты что-то сказал?
– Ммм. – Мурат вдруг зажмуривается сильно-сильно, словно ему больно.
– Тебе плохо? Эй? – Денис спешно убирает взмокшие волосы с его лба и оглаживает лицо.
Мурат открывает глаза, смотрит на него так, как никогда еще не смотрел. Как во сне.
– Нет. Приятно, – шепот, в нем истома. – С тобой. Приятно.
– И мне. – Что голос собственный, не верится: хриплый, севший. – Какой же ты красивый. – Короткий поцелуй в петельку над губой. – Самый хороший.
Мурат чуть открывает и закрывал рот, ловит его слова-мотыльки.
– Самый замечательный. – Денис пьяно качает головой. – Самый… самый… Я сейчас умру.
Мозги просятся набекрень. Мурат улыбается смешливо, ловит его губы своими. Денис коротко ойкает, когда чужие пальцы давят на макушку.
Все вокруг опять подергивается дымкой, все исчезает во вздохах, влажных звуках столкнувшихся губ. Только старые ходики на стене держат реальность на плаву: «тонк-тунк», «тонк-тунк», «тонк-тунк»…
* * *Денис прислушивается к часам, пока Мурат обнимает его поперек живота, прижимается щекой к груди.
«Надеюсь, ты слышишь, как мое сердце скачет будто чокнутое», – думает Денис.
А еще он думает о том, что в другой жизни он бы целовал Мурата каждый день, каждый раз, как захочется. В другой жизни они бы так же тепло обнимались, смотрели в глаза друг другу до первого смущенного смешка.
Во сне у Мурата трепетали бы ресницы, он позволял бы будить себя по утрам. Может быть, Мурат рисовал бы Дениса так же, как когда-то Славу. Начать говорить о таком – предел дерзости, но представлять подобное ничего не мешает. Денис влюблен чертовски сильно, и уже ничего с этим не сделать.
С трудом верится, что все, что было минутами ранее, никакой не сон, не сладкая фантазия.
