– Плюша, – рассмеялся Олег, затем быстро встал, внимательно посмотрел на экран телефона и снова рухнул в мягкое кресло. – Плюша…
Невооруженным взглядом было заметно, как его распирает от счастья и гордости. И поспорить готов был, что в данную минуту ему меньше всего хочется торчать с нами. Мысли его были не здесь…
– Олег, – Моисей впервые на моей памяти назвал зятя по имени, сел напротив, открыл бутылку и разлил по стопкам прохладную жидкость. – За Плюшу. За семью. За тишину и улыбки. Я только после сорока понял, какое это счастье, когда дома тебя ждут.
Пусть нас всех ждут…
– А мы пусть возвращаемся, – закончил за тестя Олег.
Моисей опустил взгляд, пряча искрящуюся влагу. Рука сама потянулась к стопке. Мы выпили молча, в тишине, так и не скрестив взгляды. Под треск влажных поленьев в камине смотрели себе под ноги, думая каждый о своём.
Олег ощущал странные, неконтролируемые перемены внутри, непрекращающейся щенячий восторг, Моисей не мог поверить, что его эпоха закончилась, но он стоит на пороге новой жизни, где он любящий отец, дед, и даже возможно муж, а мне так захотелось, чтобы этот дом ожил, чтобы окна вспыхнули светом, а бесчисленные квадратные метры, дизайнерски оформленных комнат задребезжали от звонкого смеха и музыки, чтобы на кухне пахло выпечкой, а не стерильностью хлорки, чтобы большая кровать была скомкана и пахла пряной вишней, а не табаком.
"
"– У каждого должна быть семья, – прохрипел Моисей, разливая очередную порцию «сыворотки правды», – и мы должны оберегать каждого.
И не верю я, что это совпадение – исчезновение Оксаны, Васьки и активное движение Панфилова. Этот скот способен на такое, что вам, мои пушистые головорезы, и не снилось. Ему все равно на принципы и прочие слабости современного социума, он за бабки удавится, а за большие – маму продаст.
– Может, тогда и действовать, через «маму»? – усмехнулся я. В голове зароились мысли. И думать не мог, что решать придётся именно сегодня. Эта фраза абсолютно машинально сорвалась с языка. Мысленно прокрутил весь разговор с Кархаровым.
Он знал цену и себе, и информации, которую склонив голову, приносили ему на блюдце. Он виртуозно управлял людскими возможностями, о которых те даже не догадывались. Смотрел на меня своими блеклыми, матовыми глазищами и оценивал стоимость того, что знаю. Перед глазами всплыло всегда добродушное лицо Малинкина, затем обескровленное от ярости Кархарова, ну в завершении собственной моральной пытки – бледную и исхудавшую Оксанку.
