Когда возмущенные жильцы ушли, бросив напоследок в мою сторону полный пренебрежения взгляд, меня запихнули в камеру, переполненную воняющими бомжами и попавшимися проститутками."
"Девушки сидели кучкой, не обращая внимания ни на бомжей, что-то кричащих полицейскому, ни на меня, растерянно застывшую в центре холодной камеры. Присев на край облупленной скамейки, я закрыла глаза, пытаясь прийти в сознание, потому что мутная пелена так и грозила мне отключкой. Но я быстро пришла в себя, вернее, мне помогли. Красные от постоянного мороза руки, принесшие запах гнили и мочи, потянулись к белоснежному снуду.
– Эй, руки убрал, – заорала я, отталкивая наглого бродягу. Мужчина блеснул беззубой челюстью.
– Белоснежка, – прошептал он. – Такая чистая, свежая. Ты на чем попалась-то?
– Отвали, я сказала!
– Но ничего… Ничего. Скоро все завалятся спать, мы поговорим, – хрипло рассмеялся бомж, поддерживаемый парой собратьев примерно такого же вида.
И вот тут мне стало страшно. Я с замиранием сердца ждала, пока участок стихнет, и только нарастающий шорох напротив говорил, что про меня никто не забыл.
Нарастающая по своей насыщенности вонь говорила сама за себя. Пара рук схватила меня за плечи, а беззубый стал отчаянно срывать с меня шубу.
– Моей Маруське понравится, маловата, конечно, но ничего, похудеет ради такого-то богатства, – хрипел он, путаясь в застежках.
Не знаю, что на меня нашло, откуда взялись силы, но я встала и, взмахнув ногой, четко припечатала толстой подошвой зимних ботинок ему прямо по яйцам.
Тишину участка разорвал нечеловеческий хрип, а хватка на моих плечах изрядно ослабла, позволяя мне вырваться.
– Слышь, ты, мразь, еще раз подойдешь, я не побрезгую и вырву твой «петушок» своими беленькими ручками, засуну в рот твоему дружку-ублюдку и заставлю его есть. Представляешь, как его гнилые зубы будут вонзаться в твою вонючую плоть? После такого твоя Маруська найдет кого-нибудь поукомплектованнее, чтобы греться суровыми зимними ночами в коробке из-под холодильника прямо на улице!
– Больная, – хрипел «беззубый», отползая все дальше.
Даже проснувшиеся проститутки вжали головы, усердно отворачивая взгляды.
– Все, бл***, объявляется тихий час, – заорала я, напоследок пиная наглого оборванца. – И только пошевелись мне, мой сладенький. Я за себя не отвечаю!
Села на изрядно опустевшую лавку, на которой теперь даже могла лечь, и выдохнула, отпуская бушующий адреналин, не дающий страху пробиться наружу.
