Милли потирает виски, очевидно не зная, сидеть ей около внучки или ехать к дочери, которая сейчас так остро нуждается в поддержке.
Джоан окидывает взглядом коридор, и ей вдруг кажется странным, что отделение детской реанимации почти пустое. Вера здесь единственная пациентка.
– Когда будете звонить…
– Я постараюсь смягчить правду, – говорит Милли. – Я не дура.
Колин входит в темную палату отделения интенсивной терапии и останавливается у изножья кровати.
Верины руки разведены в стороны и нетуго привязаны к бортикам кровати, чтобы раны снова не открылись от непроизвольного движения.
Ноги укрыты одеялом. Колин смотрит на провода, подсоединенные к груди дочери, на трубку, торчащую из ее горла, на ватные тампоны, прилепленные к ладоням, и не знает, чему верить. Здешние врачи говорят одно, тот психиатр Берч говорит другое, а Мэрайя клянется, что никогда не причиняла Вере вреда. Колин осторожно присаживается на край постели:
– Засыпай, сомкни реснички, // Папа купит тебе птичку… – Он прижимается мокрой щекой к щеке Веры и слышит ровное пиканье аппарата, контролирующего ее сердцебиение.
– Если птичка петь не будет, // Папа купит изумрудик…
Доктор сказал, что у Веры была остановка сердца. Оно просто не справилось со стрессом, когда другие системы отказали. Колин сию минуту отозвал бы свой судебный иск, если бы это помогло Вере снова стать здоровой и бодрой семилетней девочкой. Он наклоняется и неловко обнимает ее.
– Обними меня тоже, – шепчет он, а потом произносит уже настойчивее: – Ну давай же!
Ей нужно сделать всего одно маленькое движение, и он будет счастлив.
Он слегка встряхивает ее, пытаясь привести в сознание.
– Не трогайте девочку, мистер Уайт! – Медсестра оттаскивает Колина от кровати.
– Но я только хочу, чтобы она меня обняла!
– Она не может. У нее руки привязаны.
Пока Колин вертит в голове эту фразу, сестра выпроваживает его из палаты.
– Ты точно говоришь мне всю правду? – спрашиваю я, с такой силой сжимая телефонную трубку, что на ней, наверное, даже остаются царапины от ногтей.
– Разве я тебя когда-нибудь обманывала? Сейчас она спит.
– То есть ей не стало ни лучше, ни хуже…
Стабильность – это само по себе не так плохо. Это я могу перетерпеть. Что выводит меня из себя, так это невозможность быть рядом с Верой, когда ей плохо.
– Здесь Кензи ван дер Ховен. Приехала с час назад.
– А этот идиот-психиатр больше не объявлялся?
– Тот, который весь день мешался тут? Нет. – Мама замолкает, и я чувствую, что она чего-то недоговаривает.
