Пускай суд и сейчас сомневается в ее душевном здоровье. Для Иэна она – самая сильная женщина из всех, кого он встречал.
Он встает, отряхивается и шагает по улице.
Открывая дверь, я в последнюю очередь ожидаю увидеть Колина. И вот он стоит передо мной.
– Можно войти?
Кивнув, я пропускаю его в дом, который до недавнего времени он называл своим. Я закрываю дверь и хватаюсь рукой за горло, чтобы физически помочь себе удержать внутри все те ужасные слова, которые вот-вот сорвутся с губ.
– Ты зря пришел. Ни мой, ни твой адвокат этого бы не одобрили.
– Сейчас мне насрать, что скажет Мец. – Колин садится на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и закрывает лицо руками. – Я был у Веры.
– Знаю. Мама сказала, что ты приходил.
Колин поднимает глаза:
– Она… Боже мой, Рай, ей так плохо!
На несколько секунд меня парализовывает страх, но потом я заставляю себя выдохнуть. Наверное, Колин испугался, потому что просто не знал, чего ожидать.
– Врачи говорят, ее сердце теперь работает стабильно… – продолжает он.
– Сердце? – переспрашиваю я надтреснутым голосом.
– Что у нее с сердцем?
Колин, по-видимому, искренне удивлен моим неведением:
– Оно остановилось. Сегодня днем.
– Остановилось? У моей дочери была остановка сердца, а мне даже не сказали? Я еду в больницу!
Колин проворно вскакивает и хватает меня за руку:
– Нельзя. Тебе туда нельзя, и я очень об этом сожалею.
Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою руку, чувствую прикосновение его кожи к моей и в следующую секунду уже плачу на его груди:
– Колин, расскажи мне все.
– Ей ввели трубку в горло, чтобы она могла дышать. Использовали дефибрилляторы – такие штуковины, которые заставляют сердце биться. У нее опять пошла кровь, случился припадок. – В голосе Колина слышны слезы; я глажу его по спине. – Это из-за нас с ней происходит такое? – спрашивает он.
Я смотрю на него: он что, меня обвиняет? Нет, пожалуй, для этого он слишком огорчен. Наверное, увиденное действительно потрясло его до глубины души.
– Не знаю.
Мне вдруг вспоминается ночь Вериного рождения.
Меньше чем за месяц до того я выписалась из Гринхейвена и все еще была как в тумане от таблеток, которые мне там давали. Почти все казалось каким-то ненастоящим. Я не узнавала ни Колина, ни своего дома, ни своей жизни. Только когда меня пронзила боль схваток, я словно бы вернулась."
"Я помню лампы, которые стояли на полу, как будто в палате снималось кино. Помню пластиковую маску на акушерке. Помню, что, когда она надела перчатки, запахло латексом.
