— Ты, конченный малолетний ублюдок, ты хоть представляешь, что я с ней по твоей вине сделал?!
— Что ты с ней сделал, чёрт побери! Почему она все эти дни не была в школе? Ты избил её? — ещё более взволнованно, чем я, спрашивал он.
— Откуда ты знаешь, что её не было, если сам болел?
— Это ты, походу, болеешь, причём всю жизнь, причём это неизлечимо! Ничего я не болел, просто думал, кого бы тебе подсунуть, чтобы и человек жив остался, и бабла с тебя ещё стрясти, миллионер хренов. Если бы знал, что ты такое, сразу бы тебя послал, и её бы прихватил с собой.
Говори, что с ней, — с каждым словом он всё больше успокаивался, и тон его становился всё серьёзнее.
Даже не верилось, что тот алчный чудак и голос, что со мной говорит сейчас, — один и тот же человек.
И что бы он сам ни сделал, как бы не поспособствовал моим ужасным и несправедливым действиям по отношению к ней, но я всё сделал сам. Своими руками и другими конечностями. Если она ненавидит и боится, то только мои действия и поступки, меня всего.
Так чудовищно и варварски разрисовывал её тело засосами. Задумывался над тем, чтобы когда-то их превратить в настоящие синяки. Да что там, я и сейчас об этом думаю, но теперь осознание неописуемой вины перед ней просто сжирает меня изнутри.
— Говори, — вновь потребовал он, когда паузу уже задержал я, — пока я не накатал на тебя заяву в полицию. Она ещё несовершеннолетняя.
Ещё одного шантажиста судьба послала. Но, чёрт бы его побрал, даже он имеет на неё больше прав, как одноклассник, чем я.
— Джоеп, дорогой, не надо меня полицией пугать, а то только зайдёшь в участок, а у тебя случайно найдут что-то в маленьком пакетике. Не испытывай судьбу. Отдохни, успокойся. И никому не говори ни обо мне, ни об этом разговоре. И на глаза больше мне не попадайся, — спокойно говорю я, понижая с каждым словом свой тон, затем сбрасываю трубку.
Не в силах даже понять, что мне делать. Сколько я дел проворачивал по бизнесу, но таким беспомощным придурком не чувствовал себя никогда.
Мне надо вымаливать у неё прощение, думая параллельно, как сделать так, чтобы ни одна живая душа не могла предъявить мне что-то за связь с ней.
Выхожу из гостиной, полный неуверенности в себе и в том, что я делаю.
Становлюсь в дверном проёме спальни. Она всё так же сидит на кровати. Конечно, после всего она боится в моё отсутствие голову повернуть, не то, что отойти куда-то.
Подхожу к ней. Сделанная мною калека, что боится даже посмотреть или заговорить.
