А Анжела, забыв о том, что только что притворялась вытирающей слезы, подняла на него сухие глаза.
– Как ты сказал? Богданчика?
– Ну а кого же! – Никита подошел к зеркалу, расстегнул рубаху до пупка и удовлетворенно рассмотрел свою грудь. – Кто еще мог это сделать?
– Кто угодно! Хоть я, хоть… – она хотела сказать «ты», но вовремя прикусила язык. – …Кармелита! Или этот его дружок!
– Андрюша? Зачем ему?
– А Богдану зачем? На него первого падают все подозрения!
На лице Никиты отразилась работа мысли.
О подозрениях он явно не подумал.
– Надеюсь, милый мой, если ты задумаешь кого-нибудь прикончить, сначала посоветуешься со мной, – не выдержала Анжела.
– Чтобы ты меня отговорила?
– Чтобы я тебе помогла, горе ты мое!
Никита обдумал сказанное и утвердительно кивнул. Нет, не растрогался, как можно было бы ожидать. Не выразил восхищения тем, какая у него преданная и самоотверженная супруга. В представлении Никиты жена во всем должна помогать мужу, включая сокрытие следов преступления, и не ждать за это слов признательности.
«Лучшая благодарность, детка – то, что я рядом с тобой!» – как поется в одном из его хитов.
– Вряд ли я соберусь кого-нибудь убивать, – хихикнул он. – Ты же знаешь, я человек мирный и порядочный. Максимум, романчик легкий могу завести на стороне…
Никита игриво подмигнул жене.
– За романчик я сама тебя убью, – очень спокойно сказала Анжела.
И быстро отвернулась, потому что эта чертова судорога, кажется, снова перекосила ей щеки.
Никита за ее спиной молчал.
Озадаченно? Испуганно? Сердито? Анжела, обычно слышавшая оттенки его молчания не хуже голоса, на этот раз не могла разобрать, о чем он думает. Она многое бы отдала за то, чтобы напротив нее было зеркало, в котором можно было бы видеть его лицо.
Но зеркала не было.
Позади раздался какой-то шорох.
– Чуть не забыл, – Никитин голос звучал очень ровно, слишком ровно, как ей показалось. – Ты ничего у меня не брала?
2Когда Татьяна Медведкина вплыла в комнату походкой от бедра, Бабкин с Илюшиным на несколько секунд потеряли дар речи.
А заодно и зрения, поскольку короткое черное платье балерины было густо усыпано стразами. Тоже черными. Что не мешало им сверкать и переливаться до того ослепительно и радостно, словно каждый хрустальный камешек персонально отмечал кончину Джоника.
В этом платье Татьяна пугающе напоминала раскормленного черного лебедя, только что вынырнувшего из воды и сияющего в лучах заката.
