Анжела понимала, что Никита видится с Грегоровичем три раза в год на концертах, а в остальное время они с удовольствием пересказывают друг о друге самые грязные сплетни. А заодно выдумывают новые. Никите, положим, воображения не хватит, а вот с Богдана станется сочинить любую гнусность.
Рука Анжелы непроизвольно потянулась к сумочке.
Фотографии там уже не было. Когда она только нашла ее в кармане Никитиного пиджака, то первым побуждением было разорвать в клочья, вторым – выколоть глаза человеку на снимке, а третьим – спрятать и унести, зарыть в землю, сверху придавить могильной плитой, словно человека хоронишь.
Но она тут же сообразила, что муж хватится фотографии.
И тогда Анжелу охватил страх. Будто в лицо плеснули ледяной водой. Капли страха потекли по плечам, по спине. Казалось, даже одежда пропиталась холодным мокрым ужасом."
"Возвратить фотографию в карман пиджака она не смогла. Невыносима была мысль о том, что Никита станет носить ее с собой. В растерянности Анжела сперва спрятала снимок в свою сумочку, потом догадалась, что, если он найдет его там, будет совсем худо.
И не придумала ничего лучше, чем сунуть карточку под край ковра. «Выпала, залетела под ковер», – сочиняла она оправдания неизвестно для кого. Никита, обнаружив пропажу своего сокровища, вряд ли пошел бы к жене за помощью.
– Какой все-таки ужас, – вслух сказала она. – Кто это мог сделать, как ты думаешь?
Никита взглянул на нее удивленно, словно ответ должен был быть известен им обоим. Какой он красивый, внезапно подумала Анжела.
Пусть слегка потасканный, но даже в этой потрепанности есть что-то безумно притягательное… Он стареет, лицо оплывает, вот уже и животик намечается, и как она ни следит за его питанием, ему удается тайком перехватить от нее то булочку, то гамбургер. Анжела, конечно, притворяется, что ничего не замечает. Пусть думает, что у него есть от нее тайны.
При мысли о тайнах лицо ее чуть не свело судорогой. Анжела быстро отвернулась, но Никита все-таки что-то заметил.
– Зая! Что с тобой?
Она быстро подняла руку к глазам и сделала вид, будто вытирает слезы.
– Джоник… Жалко его.
Прозвучало не слишком убедительно, однако Никита купился.
– Такой молодой, – без тени сочувствия к покойному подтвердил он. – Но знаешь, зай, он ведь сам нарвался. Я на стороне Богданчика. Нет, ты не подумай, убивать, конечно, великий грех! – муж перекрестился. – Но все мы грешники на этой земле…
Уронив эту многозначительную фразу, Никита задумчиво смолк.
