Прежде, чем ответить, он сильнее сжимает корешок тетради. Так сильно, что костяшки пальцев бледнеют. Похоже, одно упоминание о пленке выводит его из себя. Но я должна, обязана видеть то, из-за чего он считает, что я бескомпромиссно виновата.
— Хорошо, запись в офисном сейфе. Раз ты так этого хочешь, завтра ты ее увидишь. По щеке настырно ползет слеза, щекоча чувствительную кожу, и я с раздражением смахиваю ее прочь.
— Спасибо.
Давид приоткрывает губы, но затем, словно передумав, вновь плотно сжимает их.
Нахожу в себе силы улыбнуться. Пусть жалко и вымучено, но все же. Киваю на сотовый.
— Ответь. Должно быть, это важно.
Когда Давид поворачивает телефон в руке, машинально кидаю взгляд на экран. Камилла. Дыхание перехватывает так, как будто лечу в развернувшуюся подо мной безобразно глубокую черную пропасть.
Давид подносит трубку к уху и, глядя мне в глаза, отвечает:"
"— Да? — желваки перекатываются, через секунду в глазах мелькает злость.
— Сейчас буду, — и быстро сбрасывает, даже не удосужившись попрощаться с собеседницей.
Нет, не с собеседницей — с невестой.
Головная боль становится такой нестерпимой, что над верхней губой появляется россыпь бисеринок пота. Давид прячет небрежно руку с телефоном в карман.
— Завтра ужин в доме моих родителей. Ты обязана присутствовать.
Если бы он дал мне пощечину, я, должно быть, не удивилась этому так, как его грубому приказу. Именно — приказу, а не просьбе!
Что-то горит такое в его взгляде, что я даже не смею перечить.
Сейчас я впервые чувствую себя той самой восточной женщиной, которую так безрезультатно и с огромными усилиями пытался вылепить из меня отец. Только вот непокорная русская кровь не позволяла склонить головы, не позволяла встать на колени.
Что же происходит сейчас?!
Тяжело сглатываю, молчаливо соглашаясь. Совершенно не доверяю своему голосу, он подведет — я уверена. Прикрываю глаза. Даже свет от люстры, кажется, причиняет нестерпимую боль. Вздрагиваю, когда лба касается мягкий поцелуй мужских твердых губ.
Легкий ветерок, тяжелые шаги, негромкий хлопок двери и я остаюсь одна. Тоска тут же впивается острыми зубами в сердце.
Всхлипываю, обхватывая себя руками за плечи. Чувствую себя одиноким ребенком, который отчаянно нуждается в объятиях.
Тихо и жалобно тяну дрожащим голосом:
— Давид, вернись. Давид, умоляю.
По дрожащему подбородку стекают слезы, пока я застывшим взглядом смотрю на закрытую дверь.
