Несомненно, понимает своим мужским чутьем, что отказ продиктован неопытностью и предрассудками.
— Очень сладкая девочка, — порочно шепчет Садулаев в мои приоткрытые влажные губы. — Не знаю, как доживу до нашей свадьбы.
Он опускает корсаж ниже, открывая вид на соблазнительную глубокую ложбинку между пышными полушариями. Чувствую ладонью, как в груди Давида, словно отбойный молоток, лупит по ребрам сердце. Почему-то меня приводит в дикий восторг, что это именно я так действую на этого красивого мужчину.
Возвращаюсь в настоящее и сквозь ресницы смотрю прямо в волевое притягательное лицо. Мысленно считаю, сколько сердце пропустило ударов, пока я захлебываюсь восторгом в каштановых глазах своего первого и единственного мужчины. Это длится ровно до того момента, пока четко очерченные губы раскрываются и не разбивают в дребезги все мои надежды. Точнее, это делают слова, которые так неосторожно бросает Давид в мою сторону.
То, что я слышу так отчётливо на корню подрубает и без того шаткое спокойствие.
— Почему, Мирьям? — хриплый голос пропитан какой-то горечью и искренним недоумением. — Почему ты предала меня? Ведь я мог дать тебе больше, намного больше.
Срабатывает врожденная защитная реакция и уголок губ непроизвольно ползёт вверх. Неужели он думает, что дело в деньгах?! Давид проводит большим пальцем по моей щеке, замирая на секунду, будто удивляясь нежной бархатистости светло-кремовой кожи.
После этого убирает пальцы прочь, словно ему невыносимо прикасаться ко мне. Мощные челюсти так сильно сжаты, что даже страшно подумать, что у него творится в душе.
— Я не предавала, — говорю твёрдо, несмотря на то, что эти слова поизношу почти шёпотом. — Я бы так никогда не поступила с тобой.
Темные зрачки Давида резко расширяются, один в один, как бывает, когда человеку причиняют нестерпимую боль.
Такую боль еще называют пыткой. Он на секунду опускает глаза, чтобы вновь встретиться уже более жёстким взглядом со мной.
— Не знаю даже, что больше всего меня убивает, Мирьям, — хриплый низкий голос бьет током по оголенным нервам. Садулаев отступает на шаг, пряча руки в карманы брюк. — То, что ты продолжаешь настаивать на своем, отрицая то, что не подлежит никакому сомнению, или же сам факт предательства.
