На высоких скулах, покрытых небольшой темной щетиной, играют желваки. Когда он вынимает небольшой сложенный пополам клочок бумаги, перестаю дышать. Небрежно протягивает его мне. Доли секунды уходят на то, чтобы осознать, что это ничто иное, как вырванный из моего личного дневника лист. Растерянно, с каплей недоверия беру его в руки.
— Откуда у тебя это?
Глава 34
Мирьям
Разворачиваю листок, ощущая, как пальцы не только дрожат, но и холодеют. Первые же строчки заставляют с огромным трудом проглотить вставший в горле тяжёлый ком.
Столько отчаянья и злости в нескольких строчках! «Мирьям, ну как так можно писать?! Строку надо держать! Господи, дай мне сил! — возмущенный голос мамы на секунду врывается в сознание. — Просто слов нет…» Это писала я, сомнений нет. Мой почерк, лист из моего дневника. Как же красочно описаны все мои чувства к…Максиму. Так же красочно, как и ненависть к его старшему брату. …моя первая и единственная любовь на все времена — Максим Садулаев. Я лучше умру чем выйду за ненавистного Давида… И много чего еще.
Боже! Давид все это читал. Как теперь жить после этого?! Лицо заливает ярко-малиновая краска стыда. Он буквально заревом пожара горит на моих щеках, опаляя нежную кожу. Становится жарко и удушливо, будто кто-то с силой, медленно, но уверенно, стягивает петлю на шее.
Мне даже страшно поднять взгляд на Давида. Не могу! Прикусываю губу. Все, что написано — написано моей рукой. Только вот это было «ДО» того, как я поняла, что для меня значит Давид! Его забота, его нежность, его тепло и его любовь сделали свое дело — открыли мне глаза и сердце.
Нет, я не стала считать Максима Садулаева плохим или что-то в этом роде.
Вовсе нет. Просто он не мой человек.
Я это поняла резко и отчетливо, словно очнулась ото странного многолетнего сна. Меня больше совершенно не восхищали синие глаза младшего сына Садулаевых. Теперь я горела лишь только в тех самых — темно-карих, полных страсти и огня, которые так меня раньше пугали и смущали до слез. Тогда-то я и поняла, как сильно люблю его глаза.
Так сильно, что даже не готова смотреть в другие — зеленые, синие, серые. Без разницы! Только карие, как крепкий кофе — любимые, единственные.
Какая же я дура!
Он оказался совсем не таким, как я себе напридумывала.
Говорят, у страха глаза велики. Истина! Как часто я слышала о том, что Старший из братьев Садулаевых циничный жёсткий предприниматель?
А еще тот случай… У меня перехватывает дыхание от пронзившей острой болезненной стрелы ревности.
