— Дай, гляну?
Неужели это сказала я?
Глаза широко раскрываются, когда Садулаев послушно садится на стул возле меня, намекая этим жестом на то, что он в моем полном распоряжении. Облизываю внезапно пересохшие губы. Пальцы слегка подрагивают, когда тянусь к вороту его рубашки, чтобы расстегнуть верхние пуговицы.
Что я делаю?!
Разум, запертый за толстой бронированной дверью, не может пробиться. Что-то сдерживает его… Пальцы порхают, словно крылья бабочки, от одной плоской пуговки к другой, пока я не останавливаюсь посреди тяжело вздымающейся широкой грудной клетки.
По тому, как она стала быстрее подниматься и опадать, понимаю, что не одна я до дрожи взволнована происходящим.
Я только гляну и все. Мне просто нужно убедиться, что с ним все в порядке. Автоматически убираю полы рубашки в стороны и приоткрываю рефлекторно губы. Большой багровый синяк весь испещрённый синими прожилками… Выглядит жутко, но почему-то вызывает смешенные чувства. Веду подушечкой пальца вдоль кровоподтека. Мышца Давида непроизвольно сокращается от моих движений.
Вскидываю взгляд на его лицо. Темные глаза прикрыты длинными черными ресницами.
Мимика такая, как будто ему больно, но это не так. Сильные пальцы настойчиво по-хозяйски обхватывают мою ногу. Жгут, словно языками пламени чуть выше колена, и принимаются двигаться выше."
"Он делает это так медленно, словно проверяет на прочность мои и так расшатавшиеся нервы. Приоткрываю губы, ощущая взгляд Давида, который впивается в них, словно коршун. Ладонь Садулаева движется одновременно с моей ладонью.
Это словно игра, в которой нет правил, нет выигравших и нет проигравших. Ощущаю себя словно во хмелю, млею о прикосновения к горячей коже… Так забываюсь, что, прикусив губу, слегка провожу ногтями по дельтовидной мышце.
— С кем… ты так…?
Я не дурочка. Этот удар совсем не похож на те, что я видела раньше у него после тренировок. Четкая линия рта Давида становится тверже. Глаза горят каким-то вызовом, когда он отвечает:
— С Максом.
С губ срывается странный громкий звук.
То ли удивление, то ли…
Давид резко поднимается со стула. Вновь возвышается надо мной. Желваки играют на скулах, ноздри раздуваются. Садулаев протягивает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, но, когда большой палец спускается ниже и сминает мои губы, в карих глазах мелькает какая-то безжалостная решимость.
— Боишься за него? — щурит глаза. — Беспокоишься, что…
Отчаянно качаю головой так сильно, что пряди волос взметаются, словно темное облако.
