Просто отлично, — звучит так наигранно и фальшиво, что я решаю помолчать.
Давид встревожено разглядывает мое лицо, прежде чем ответить:
— Не знаю, ты такая тихая, не похожа на саму себя и внезапно раскраснелась, — Садулаев оглядывается на окно, а затем вновь возвращает взгляд на меня. — Давай-ка, милая, я приоткрою окно. Немного свежего воздуха тебе не помешает. — озабоченно сводит соболиные брови на переносице и отходит к окну.
Я почти физически ощущаю, как щеки заливает горячая алая краска. Боже! Если бы он только знал причину моего столь «странного» поведения.
Тьфу, не дай Бог!
Слова про окно звучат не как вопрос, а как утверждение. Поэтому я молча наблюдаю за тем, как самый идеальный мужчина на свете протягивает руку, на которой красуются «Ролекс» к окну и открывает его, подняв перед этим «римскую» штору. Помещение почти мгновенно заполняет свежий слегка прохладный воздух. Отмечаю, как Давид почти незаметно трет левое плечо.
— Что такое? Болит? — порывисто подаюсь вперед и почти не осознаю, как отказываюсь рядом.
Пальцами провожу по тонкой ткани рубашки, под которой отчётливо ощущаются твердые, словно сталь мышцы. Они такие горячие, неподатливые… такие… Вдыхаю, как ненормальная, его одеколон, а когда понимаю, что это не осталось не замеченным для Садулаева, растерянно лепечу:
— Вкусный…
Давид приподнимает бровь, и я понимаю, что сморозила.
Поспешно зажимаю ладонью рот, будто боясь сболтнуть очередную глупость.
Зрачки темных глаз Садулаева расширяются так сильно, что почти доходят до радужки глаза.
Нет никаких сомнений в том, что ему пришлись по вкус мои слова.
Боже! Надо же такое ляпнуть!
Вкусный… Сейчас керамогранит под моими ногами разверзнется, и я провалюсь от стыда.
Пусть!
Так будет даже лучше. Но все же характер бойца не позволяет сдаться, поэтому я пытаюсь выкрутиться из своего «скользкого» положения.
— То есть, я хотела сказать, — пожимаю плечами, как можно непринуждённее, — аромат хороший. Это из последней коллекции, да? Кажется «Гуччи»? — голос дрожит, но я не сдаюсь.
Тону в темных глазах, которые, кажется, ласкают своей бархатной тьмой. Садулаев сейчас выглядит самым настоящим князем Тьмы, повелителем пороков и запретных наслаждений. А кто же тогда я? Должно быть, одна из заблудших и потерянных душ.
— Потянул мышцу в зале, ерунда, — его губ касается легкая тень улыбки, от которой тут же появляется ямочка на правой щеке.
До сих пор занимается боксом? Раньше, насколько я помню, Давид не пропускал ни одной тренировки.
