Марго грубо оттолкнули от кровати, из ее безвольной руки вырвали шприц. Последовал целый пронзительный залп приказов, заработала тревожная сирена. Констанс опустила пистолет, глядя на происходящее с белым как снег лицом.
– Вентрикулярная тахикардия, пульса нет! – прозвучал громче других чей-то голос.
– Мы его теряем! – выкрикнул второй доктор. – Массаж сердца, быстро!
Д’Агоста стоял потрясенный, глядя на охваченные бешеной активностью фигуры в халатах у кровати. Кривая электрокардиограммы на мониторе превратилась в горизонтальную прямую.
Он подошел к Констанс, осторожно вытащил пистолет из ее руки и убрал в кобуру.
– Увы.
Он взирал на бесполезные действия медперсонала, пытаясь вспомнить свой последний разговор с Пендергастом. Не полубредовый диалог в оружейной комнате, а настоящий разговор, личный, один на один. Д’Агосте казалось важным вспомнить те последние слова. Кажется, этот разговор состоялся у тюрьмы в Индио после их неудачной попытки допросить Рудда. Что же тогда сказал ему Пендергаст? Они стояли на открытой парковке под жарким солнцем.
«Все дело в том, мой дорогой Винсент, что наш заключенный – не единственный, кто в последнее время начал чувствовать запахи цветов».
Пендергаст почти с самого начала понимал, что с ним случилось. Боже, только представить, что это были последние слова агента, обращенные к нему…
Внезапно звуки вокруг него, все эти громкие голоса изменили тональность и уровень напряжения.
– Есть пульс! – прокричал один из докторов.
Плоская горизонтальная прямая ЭКГ стала подрагивать, подпрыгивать, возвращаться к жизни.
– Кровяное давление увеличивается, – сказала медсестра. – Семьдесят пять на сорок.
– Прекратить массаж сердца, – велел второй доктор.
Еще минуту врачи продолжали свои манипуляции, и жизненные показатели пациента медленно возвращались к норме. Внезапно Пендергаст приоткрыл один глаз, совсем чуть-чуть, только щелочка сверкнула. Д’Агоста, потрясенный, увидел, как крохотный, размером с булавочную головку зрачок обшарил комнату.
Констанс склонилась над Пендергастом и сжала его руку.
– Вы живы! – услышал д’Агоста собственный голос.
Губы Пендергаста шевельнулись, с них сорвалась короткая фраза:
– Альбан… прощай, сын.
Эпилог
Два месяца спустя
Бо Бартлетт на серебристом «лексусе» свернул с главной дороги на белый гравий, медленно проехал по длинной аллее, обрамленной черными дубами, поросшими бородатым испанским мхом, и выехал на круговую подъездную дорожку.
