Ты же меня не любишь, зачем мне все остальное? Чтобы… что?
— Вы же вроде на шопинг собрались. — Он как нарочно — еще больше смягчается в ответ на мое упрямство. — Я все еще жду, когда ты меня разоришь, коза.
— Я сдаюсь.
— А я — нет.
Он наклоняется в салон, бросает все это в лоток между сиденьями.
Потом — назад, но успевает мазнуть меня щетиной по щеке.
И я моментально таю.
Протягиваю руку, цепляюсь за его футболку на груди, тяну обратно.
Не целую даже — просто прижимаюсь губами к его губам.
Шумно дышу носом.
Сама не знаю, чего жду, но когда он отвечает мне несильным чмоком», понимаю, что ждала как раз этого.
— Будь осторожной за рулем, ладно? — пристегивает, как маленькую.
— Буду ползти как улитка, — обещаю.
Когда он возвращается в дом — я тупо пялюсь на его задницу, на секунду забыв о том, что рядом сидит Лори. Оглядываюсь, когда слышу ее несильное покашливание. Оборачиваюсь, почему-то боясь застукать ее в моменте, когда она тоже на него пялится, но Лори смотрит перед собой, и тихо напевает под нос строчки известного хита:
— Everything I do, I do it for you[9]…
— У нас просто секс, — зачем-то бросаю в противовес.
Она охотно кивает, часто-часто, с издевательской ухмылочкой, и продолжает петь.
А я после того, как завожу мотор, подпеваю.
Но не тихо, а во все горло и силу легких.
Глава сорок четвертая: Барби
Вечер приходит так же незаметно, как и утро. День, который начался с паники и продолжился шопингом, плавно перетекает в теплую, пахнущую солью и цветами, калифорнийскую ночь.
Идея пойти танцевать, которая утром казалась мне пыткой, теперь выглядит как… единственно правильное решение.
После нашего шопинг-забега по Родео-Драйв, где мы с Лори вели себя как две сбежавшие из дурдома подружки, сметая с полок все, что блестит, я стою перед зеркалом в спальне и не узнаю себя. Точнее, я узнаю ту Крис, которую так долго и так старательно прятала под слоями цинизма, сарказма и защитной брони. Ту, которая умеет не только выживать, но и просто жить.
На мне — платье, которое мы выбрали вместе с Лори. Короткое. Очень, блин, короткое. Такое, что если я нагнусь, то все, кто стоит сзади, увидят не только мои трусики, но и, возможно, душу. Мягкая, почти невесомая ткань темно-синего цвета, усыпанная тысячами крошечных, как пыль, блесток, которые вспыхивают при каждом движении. Оно на тонких, почти невидимых бретелях, и сидит на мне как вторая кожа, обтекая каждый изгиб, каждую мышцу.
