Мы ни о чем не договаривались, но внутри четко улавливала, что Макс – последний человек, который оставит меня, сколько бы гадости я ему ни преподнесла."
"Кладу руку на живот и царапаю по нему ногтями. Внутри еще никогда не было так пусто. В прямом и переносном смысле. За один день моя жизнь перевернулась, а потом еще раз сделала оборот. И вот… я стою в спальне своего бывшего мужа и смотрю во двор, где на детской площадке играют мамы с детьми.
Будто кто-то смеется надо мной.
– Ляль, все еще будет, – слышу тихий голос позади меня.
Кречетов подкрался как дикий кот, блин.
– Но его уже не будет. Если я еще когда-нибудь забеременею, даже в документах будет указано, что это вторая беременность. Второй ребенок.
Горло сужается от подступающих слез, хриплый голос звучит низко и по-больному страшно.
– Как думаешь, это был мальчик или девочка?
На секунду задумываюсь, вспоминая первые ощущения на УЗИ. У меня ведь еще сохранились снимки.
– Мальчик.
– И как бы ты его назвала?
В груди печет яростный огонь, который ничем не погасить.
Какой-то ядерный, свирепый. От него во все конечности искрометные удары направляются, и я, обессилев, рухнуть хочу.
– Не знаю. Я не успела подумать… но… Может быть, Матвей? – почему-то я спрашиваю мнение Макса. Словно это и правда был его ребенок.
– Красивое имя.
Макс берет прядь моих волос и убирает за ухо, обнажая шею. Я чувствую его тепло и заботу даже в таких мелочах. И еще больше корю себя за то, что упустила.
– Прости меня.
– За что?
– Что я такая дура, не знаю.
Не ценила, что имела.
Кречетов грустно улыбается, и чувствую, как хочется ему обнять меня. Сама дергаюсь в его сторону. Но выходит пока коряво.
– Я не хотела разводиться. Думала, ты остановишься, не будешь ставить ту дурацкую подпись. Наругаешься на меня, схватишь в охапку и отвезешь домой.
– И я не хотел, Ляль. Просто устал.
Ребра от вдоха расширяются до треска, и мне кажется, я могу лопнуть.
Перед глазами круги фиолетовые расходятся, в ушах гул. Хватаюсь за руку мужа, который, конечно же, рядом, и утыкаюсь носом в широкую грудь.
И плачу.
Долго, навзрыд.
То, что хранила в себе эти дни, то, что не выплакала, выливается горькими струями из глаз. Следы на щеках ядовито прожигают кожу, не коснуться. А я все плачу и плачу.
Кречетов подхватывает меня на руки и укладывает в постель. Накрывает одеялом, и я прячусь в нем как в коконе. Где тихо, тепло и спокойно.
Просыпаюсь от навязчивой трели домофона. Звучит он приглушенно и отстраненно.
