Эту дорогу она знала очень хорошо, так как каждый день ходила по ней с телегой белья.
Сзади слышались топот и крики. Элейн перепрыгивала через кусты и кочки, не чувствуя собственного тела. Все, о чем она думала, – убежать. Спастись. Как тогда, в Думне, когда бежала от преследовавшего ее Ковина. От этого зависела ее жизнь.
Она свернула к той самой улочке, где жил Ллойд. Прежде чем там оказались стражники, Элейн забежала в дом, в котором остановился ее приятель.
Не давая себе времени передохнуть, она взлетела по лестнице и начала колотить в дверь.
Ллойд не открывал. Зато в коридор из-за другой двери высунулась женщина не очень опрятного вида.
– Чего колотишься? Совсем озверела?
– Где Ллойд? – спросила Элейн, не обращая внимания на недовольный тон соседки.
– Да дома, наверное, где ему еще быть.
– Не открывает! – едва не срываясь на крик, ответила Элейн.
– Ну, может, помыться пошел. Суббота ж как-никак.
Борясь с желанием схватить женщину и как следует встряхнуть, Элейн спросила:
– Куда? Где тут моются?
– Так в помывочной.
Как вниз спустишься, красная дверь. Не та, что на улицу, а другая.
Кинув «спасибо», Элейн побежала по лестнице вниз и начала колотить в оказавшуюся закрытой красную дверь. Она догадывалась, что стража Ковина скоро начнет прочесывать все дома этого мрачного квартала. Спрятаться у Ллойда – вот единственный шанс на спасение. Едва ли преследователи станут тщательно обыскивать каждую комнату.
Сперва ей никто не открывал, потом звякнул крючок. В дверном проеме в слабом свете свечи, стоявшей где-то рядом со входом, появился Ллойд.
Мокрый, с волосами, вьющимися от влаги сильнее обычного, и прикрывающий наготу одной лишь простыней. Глаза его сделались огромными от удивления, когда он увидел Элейн. Она же, мечась между смущением и желанием выжить, не сразу решила, что делать. Но услышав за спиной громкие мужские голоса, втолкнула Ллойда в комнату и захлопнула за собой дверь. Закрывшись на крючок, она обернулась к испуганному приятелю. От ее неаккуратных действий простыня, которой Ллойд прикрывался, сползла до бедер, оголяя грудь.
И Элейн застыла. От ключицы и вниз, к животу, тянулась полоса из застарелых светлых шрамов.
Надпись на языке древних хоть и с трудом, но можно было разобрать: «Искупай грехи, усмиряя плоть». Когда-то давно кто-то вырезал символы на коже Ллойда, глубоко проникая ножом в плоть.
Элейн сглотнула, не в силах оторвать взгляда от отметин. Затем, наконец, подняла голову и посмотрела Ллойду в глаза.
