Думаю, я все еще не осознал полностью, что к чему…
Он сделал глоток эля и с легкой грустью взглянул на горящие свечи: те стояли на каждом столике, торча из горлышек старых бутылок с залитыми воском боками. Элейн отметила, что, возможно, впервые за последние десять лет не чувствовала раздражения или страха, глядя на пламя. Теплый трепещущий свет дарил только умиротворение.
– Я свою службу выбрал именно из-за Магистра. Когда мне было лет четырнадцать, я стал силен и искусен в боевом мастерстве и начал рассказывать об этом всем, у кого были уши.
Понимаешь, на балу обычно нет повода продемонстрировать подобные таланты, поэтому приходилось доносить словами. И тогда Магистр спросил меня, какую же пользу человек, столь одаренный физически, мог принести миру. Как будто я тренировался для чьей-то пользы! Все, что мне нужно было, – чтобы отец и брат больше не могли надо мной издеваться. И еще хотел доказать им, что не слаб. Магистр же сумел укрепить во мне мысль: не нужно никому ничего доказывать.
Это есть первый шаг на пути к смирению: прими, что другие могут считать иначе, оставайся верен себе и не будь засранцем.
Оддин произнес последние слова назидательным тоном, каким, наверное, их когда-то говорил Феолор.
– Он постоянно повторял, что так же, как я тренирую физическую силу, должен тренировать силу духа. И в этих наших беседах я пришел к мысли о служении другим. – Он печально вздохнул: – Сейчас я понимаю, что разговоры с Магистром значительно повлияли на меня и мой выбор.
Сделали сильным, добродетельным, справедливым, замечательным во всех отношениях…
Элейн рассмеялась:
– Но смирения ты так и не достиг? Самолюбование, кажется, никак не может уживаться в человеке со смирением.
Оддин усмехнулся и будто бы по секрету добавил:
– Просто не хочу, чтобы кто-то знал, какого духовного просветления я добился, поэтому изображаю спесь и напыщенность.
От этих слов Элейн закатила глаза. Она точно знала, что он не говорил серьезно. Как, впрочем, и всегда, когда расхваливал себя. И сейчас, возможно, она действительно начала понимать, о чем говорил Феолор: Оддин служил другим без остатка, без стремления получить похвалу. Не потому, что не имел выбора, а потому что мог. И в его общении с любым человеком, будь то король или слуга, никогда не было ни угодливости, ни надменности.
