Элоиза недоуменно нахмурилась:
— Ты приглашаешь меня погостить у вас?
— Разумеется, нет. Я предлагаю тебе переехать к нам навсегда.
Монахиня изумленно подняла брови:
— Но зачем мне покидать обитель?
— Я знаю, что ты здесь несчастна.
Элоиза тщетно попыталась высвободиться из рук брата. Антония заметила, что прикосновения Николаса смущают ее. Возможно, монастырский устав не допускал подобного обращения. Впервые с лица сестры Марии Терезы слетела маска невозмутимости. В голосе ее послышалось замешательство.
— Вот уже одиннадцать лет я твержу тебе, что совершенно счастлива.
— Я знаю, ты пытаешься успокоить меня, заставить смириться с твоим приговором.
К удивлению Антонии, Элоиза искренне рассмеялась.
— О, Николас, ты все еще романтик. Ты был храбрым пылким мальчиком, готовым встать на защиту тех, кого любил. Я всегда восхищалась тобой и надеялась, что, повзрослев, ты не изменишься.
Антония покосилась на мужа, не зная, как он воспримет слова сестры. Оценка Элоизы во многом совпадала с ее собственной.
Разве могла Антония осуждать рыцарскую самоотверженность Николаса? Она знала, что муж готов умереть за нее. Боже милостивый, ведь это едва не случилось.
Рейнло сердито сверкнул глазами.
— Тебе больше нет нужды лгать, Элоиза.
— Я приняла монашеский обет.
— Тебя заставили. Ты покинешь монастырь и станешь свободной. Я уверен, мы добьемся разрешения.
Элоиза ласково улыбнулась.
— Я приняла обет добровольно. Поступок, совершенный мной в восемнадцать лет, решил мою судьбу.
Элоизе удалось наконец вырвать руки и отстраниться. Этот жест показался Антонии символичным, словно монахиня очертила вокруг себя круг, в который Николасу не дозволено было ступить.
— Но отец выслал тебя насильно, — возразил Николас.
Он казался подавленным, сокрушенным.
Антония молча взяла его за руку, желая ободрить. Он порывисто сжал ее пальцы. Разговор стоил ему огромных усилий. Долгие годы Николас жил в уверенности, что Элоиза — пленница, заключенная в стенах монастыря.
Обнаружив, что ошибался, он испытал потрясение, ведь больше всего на свете он желал сестре счастья.
— Конечно, поначалу, оказавшись в монастыре, я чувствовала себя несчастной. Меня терзал стыд. Я знала, что согрешила. — Элоиза замолчала, впервые в голосе ее послышались горькие нотки сожаления. — Мое безрассудство привело к смерти моего ребенка. Двадцать лет я вымаливаю у Господа прощение, смиренно каясь в своих прегрешениях.
