— Да, но где доказательства? Где накладные?
— Кто же вам продаст бухту троса по накладной? Это ж неофициальная продажа, но для дела необходимая.
— Вы странно рассуждаете. Что ж он, по-вашему, не виноват?
— Почему ж не виноват? Если б не виноват, я бы и просить не приходила. Виноват. Я и сама говорю: повинись. А он загордился. Деньги, говорю, счет любят. А он одним сплавщикам платил по десятке за вечер на подъеме топляка.
— А почему?
— А потому, говорит, что они неурочные, сверх нормы, говорит, ворочают.
Оно и то сказать — за пятерку никто бы не пришел топляк поднимать. Работа каторжная.
— Как же оправдать документально эту десятку на нос?
— Никак. Вот за это его и наказывайте. За превышение выплаты то есть. Не себе в карман клал, а рабочим, чтоб работали лучше.
— Иными словами — за растрату?
— Растрата растрате рознь. Иной растратчик как сыр в масле катается, на себя все тратит, а этот растратчик штанов лишних не имеет. Его же и били за эту растрату.
— Вы же говорили, что из-за вас драка произошла?
— Из-за меня только Боборыкин подзуживал лесорубов.
Но причина в деньгах. Ваши, мол, денежки бригадир сплавщикам подарил. А плоты, мол, на мель посадил в погоне за собственной премией. И оставил вас с пустым карманом. Они и разбушевались. А теперь одумались — и самим стыдно… Я вас очень прошу: сходите к ним. В нашей гостинице Вилков и Семынин остановились, лесорубы. Спросите их. Они плохого ничего не скажут. Я уверена. Сходите! Сами они не придут к вам.
— Хорошо, схожу, — сказал Коньков. — Учту вашу просьбу.
Дарья встала и заторопилась на выход, кланяясь и лепеча слова благодарности.
Не успела за ней толком закрыться дверь, как вошла Елена, стала оправлять скатерть на столе и, поймав косой взгляд мужа, решительно произнесла:
— Лень, помочь надо. Люди они честные.
— А ты откуда знаешь? — насмешливо спросил Коньков.
— Вот тебе раз! Почти на одной улице живем и откуда знаешь?
— Чубатов вроде бы тут не жил, — все еще насмешливо возражал Коньков.
— Ну и что? Дарья проходимца не выберет, не такой она человек. Говорят, что она из-за этого и с Боборыкиным расплевалась.
— Ты вот что, на основании того, о чем говорят на улице, в мои дела не вмешивайся. Понятно?
— Скажи какой гордый! Значит, тебе наплевать, что народ думает?
— Я не верблюд, плеваться не привык. И погонять меня нечего, — Коньков вышел, сердито хлопнув дверью.
15
Но в гостиницу он сходил в тот же вечер.
