Он тоже опоздал на тот пароход, и, в отличие от Константина, отвесил оплеуху тому, кто обидел проститутку. Восемнадцатый год. Кажется, это было очень давно. Все уже умерли. Никто ничего не помнит. Ан нет. Ты жива. Андрей мой муж, Костя твой супруг, и я тоже. Никто тебя прошлым не попрекает. Но в следующий раз, когда ты решишь поучать мою дочь, вспомни, из-за каких операций у тебя нет детей, и захлопни пасть!
Речь мамы, всегда ласковой, нежной, ни разу на моей памяти не сказавшей не то что бранного выражения, а даже слова «идиот» в чей-то адрес, потрясла меня настолько, что я до сих пор ее помню.
Кто такие гетера, шлюха, фея панели, проститутка, я не знала. О каком пароходе говорит мама, тоже, и, конечно, не сообразила, какие операции она имеет в виду. Потом, спустя много времени, я все поняла.
— И к чему у нас вечер воспоминаний? — спросил Костин."
"— Прошлое у всех разное, если видишь перед собой элегантную даму, то не знаешь, как она себя в пятнадцать лет вела, что натворила, какие тайны закопала, — вздохнула я.
— Нет человека без скелета в шкафу. Только у одного там маленькая косточка, а у другого кладбище динозавров. Можешь найти адрес Кальмана Иванова?
— Следователя, который занимался убийством Магэш? — удивился Вовка. — Зачем он тебе? И жив ли он? Понятия не имею, сколько ему лет.
Я встала.
— Когда Маргарита Федоровна извинилась передо мной за прорыв трубы в люксе и предложила пройти в номер, где мы сейчас находимся, ее телефон лежал на стойке ресепшен.
Экраном вверх. Мобильный зазвонил. Борисова сбросила вызов. Но на том конце провода решили проявить настойчивость. Трубка снова зазвонила. Я увидела, что и в первый, и во второй раз определился один контакт. «Dreck». Девочка Романова безуспешно учила в школе немецкий язык, в памяти осела пара фраз. Гутен таг. Шпацирен геен.
Костин расхохотался.
— Я лучше тебя владею немешем. Кроме твоих «добрый день» и «пойти гулять» еще знаю «миттагэссен гебен», в переводе — дайте пообедать[5]. Получил знаний больше, чем ты.
— И почему меня не удивляет, что ты запомнил выражение про еду? — хихикнула я. — Зато ты не переведешь «дрек мит пфеффер».
— Это чего? — удивился приятель.
— Дерьмо с перцем, — весело объяснила я, — немецкое ругательство.
