Она стояла, наклонившись над белым унитазным нутром, ее сильно колотило, а кожа на груди стала мокрой и холодной, похожей на лягушачью, и так продолжалось довольно долго.
Потом Лиза выпрямилась и, держась за стену, подошла к раковине. Умывалась она тоже довольно долго, словно стараясь смыть с себя невидимые следы ужаса.
Не станет она принимать ванну. Должно быть, она больше никогда не сможет ее принимать. Ну ее к черту. В конце концов, можно выкинуть ванну и поставить вместо нее душевую кабину!
Она вернулась в кухню, села и закурила, но сигарета отвратительно воняла рвотой, и Лиза небрежно затушила ее в пепельнице.
Потом позвонила Дуньке.
Никто не ответил, и она вяло подумала, что сестра точно где-нибудь оставила телефон. Потом позвонила Белоключевскому.
– Дим, это я.
– Как ты там?
Этот дежурный вопрос ее взбесил.
– Я тут хорошо, отлично просто. А ты там как? Тоже отлично, я надеюсь.
– Да.
И замолчал. Лиза насторожилась:
– Ты что? Не один?..
– С чего ты взяла?
– С того, что ты говоришь странно.
– Лиза, я один. Все в порядке. Мне нужно сделать несколько звонков, чтобы все прошло гладко.
– Что прошло гладко? – спросила она раздраженно. – Наше с тобой убийство?
– Не будет никакого убийства. Лиза, не мешай мне.
– Ты же сказал, что я могу звонить каждые пять минут! Пять минут уж давно прошли.
– Я ошибся, – сказал Белоключевский нетерпеливо. – Не надо каждые пять. Давай каждые десять.
Оскорбившись, она нажала кнопку, поплелась к окну и села на подоконник.
Не хочет с ней разговаривать, и не надо.
Не нужна она ему, и не надо. Вот сейчас она уедет в Москву, к Дуньке, и они вдвоем напьются, зарыдают, а потом начнут утешать друг друга, и вдвоем им будет не страшно, и наплевать им станет на всех мужиков, существующих в природе.
Неизвестно, сколько она сидела на подоконнике в темной комнате – свет горел только в ванной, жалея себя, проклиная судьбину и вздрагивая от каждого шороха.
Щелкало отопление, и под полом, кажется, что-то скреблось. Может, мыши завелись? Отец часто гремел, что в «этом доме он работает кошкой» – то есть расставляет кругом «гуманные» мышеловки.
Не «гуманные» Лизой были запрещены, потому что ей жалко было мышей. Пойманную мышь, которая возилась в пластмассовом контейнере, Лиза несла в отставленной руке на помойку, морщась от ужаса и брезгливости, и там, отвернувшись в сторону, вытряхивала, надеясь, что на помойке мыши понравится больше, чем в ее доме, и что она не найдет дороги назад.
