— Ты хочешь, чтобы счет увеличился, Лия, а?
— Один. — Мой голос дрожит вокруг этого слова."
"Едва слово выходит, как ремень ударяет снова. Я вздрагиваю, хватаясь за губу так сильно, что чуть не ломаю едва зажившую с утра кожу. Мне требуется несколько секунд, чтобы пробормотать.
— Д-два…
— Интересно, как долго, по-твоему, ты сможешь отгораживаться от меня? Стоит ли оно того? — Шлепок. Шлепок.
— Три… четыре. — Теперь я рыдаю, слезы мочат подушку, а зубы разрывают кожу. Кровь покрывает мои губы, заставляя меня чувствовать вкус металла, но я не кричу.
Ни разу. Я также не прошу его остановиться, потому что это только лишит меня достоинства.
— Будь, по-твоему. — Его голос так спокоен и в то же время так мрачен, что дрожь от чего-то совсем иного, чем боль, берет мое тело в заложники.
К седьмому удару, я думаю, я вообще перестану чувствовать свою задницу, но это не так.
Отнюдь.
И вот с ужасом я начинаю понимать причину этой перемены.
Адриан проводит пальцами по рубцам, и я шиплю, но звук вот-вот превратится во что-то другое, когда он нежно проводит большим пальцем по поврежденной коже, смешивая боль с мягкостью, на которую я никогда не думала, что он способен.
Мягкость, которая захватывает мой воздух и останавливает мои мучительные рыдания.
Что-то во мне толкается и дрожит от потребности в трении.
Подождите. Что?
— Что ты делаешь? — Мой голос дрожит, как и мои внутренности, полон слез и смущения — как от его поведения, так и от моего.
— Ш-ш-ш, — Он погружает палец внутрь меня, и я вскакиваю с кровати от резкого вторжения.
Это похоже на то, как если бы тебя вырвали из одной фазы бытия и втолкнули в другую.
— А-а-а… — Я заглушаю собственный голос, кусая подушку. Дерьмо. Эйфорическая смесь ощущений поднимается и опускается внутри меня с таким громким стуком, что я слышу вибрацию в своем ухе.
Его ремень соприкасается с моей задницей три раза подряд, и я кричу в подушку. Смесь агонии и того, что происходит в моей киске, превращает меня в плачущее месиво. Я хочу, чтобы это закончилось, но в то же время, я едва удерживаюсь от того, чтобы толкнуть его руку, чтобы облегчить боль внутри меня.
— Это ведь не считается, правда?
На мгновение мой измученный мозг говорит мне прекратить считать, позволить счету подняться, посмотреть, как далеко я могу зайти, прежде чем упаду.
Но мой мозг сейчас совершенно ненадежен.
Он поддается потребностям моего тела и теряет всякую логику.
Я отпускаю подушку, оставляя на ней пятно крови и слез, и хнычу.
