Маленькая моя, спасибо, что боролась и не сдавалась, — я поднялся еще, затянул Лину в свои объятия туже, плотнее прижал к себе, позволив почти сесть на меня верхом, и почувствовал, как сильно пихнулась наша дочь. — Да она боец, — засмеялся я хрипло. Отодвинул Ангелину за плечи и положил обе ладони на сильно подросший животик. — Ну привет, ангелочек. Папа рядом и никогда тебя не оставит. — Жена не дышала, только всхлипывала, и я спросил: — Лин, как Саша? — приподнял взгляд, похлопал по свободному месту на кровати и дождался, пока она неуклюже передвинется и приляжет на мое плечо, разрешив мне снова впутать пальцы в светлые пряди.
Я будто продолжал спать. Ничего не болело. Ничего не тревожило. Вообще ничего. Даже чувство вины. Потому что вместо него в груди горело солнце моей любви.
— Саша, — она прижалась щекой к моей груди, и сквозь мокрую от слёз футболку я ощущал тепло её кожи, — невероятно быстро освоился в седле. Как настоящий кентавр! Его лошади слушаются так, что конюхи диву даются.
А сын отвечает, что главное — быть с животными откровенным и не обижать. И в кого он такой серьёзный?
— Наверное, в тебя, — хмыкнул я. Повернулся удобней, чтобы заглянуть ей в глаза. — Обо мне не спрашивал?
— Нет, — честно ответила она, — а я… Я боялась что-то говорить. Но он выучил твой стих.
— О, ужас, — я стукнулся затылком об изголовье кровати. — Там же все коряво. Ты читала… Ты читала сыну любовное письмо? О-о-о… — немного сжал рукой угол ее плеча и, нагло пробравшись рукой ниже, накрыл налитую грудь через тонкую ткань платья.
Лина судорожно втянула воздух и, прильнув ко мне, прошептала:
— Я читала их вслух, а Саша услышал. И с того дня мы начинали с них утро, и сын не засыпал, пока я их ему не прочитаю. Хотя сам знает наизусть… Не знаю, в чём дело, да и не важно. Я и сама без них заснуть не могла. Только тогда ко мне во сне приходил мой любимый муж. Живой…
— Повтори, — застыл я.
Она приподнялась на локтях и, заглянув в мои глаза, прошептала:
— Я и понятия не имела, что мой Лютый зверь — поэт!
— Нет-нет, — пальцы сами нырнули под ворот, но остались на границе дозволенного.
Не сегодня, не сейчас. Позже я обязательно сделаю Лине приятно. — Там было что-то другое, — я прищурился. — Скажи еще раз, пожалуйста."
"— Не помню, — неискренне огорчилась она и хитро улыбнулась: — Напомни, о чём я говорила?
Я зажмурился. Значит, оговорилась.
