Затем еще и еще. Я будто захлебывался нежным ароматом любимой, целовал сухими губами ее вспотевший лоб, трогал лицо, изучая каждую ямочку и родинку, прикусывал уши, гладил худенькие скулы, поднимался выше по румяным щекам, считал мокрые ресницы и шептал:
— Прости, прости, прости меня… Что не успел спасти твоего отца, что был жесток, что бросил на твои маленькие плечи столько проблем, что заставил так долго мучиться в неведении. Делай что хочешь: бей меня, ревнуй, ругай, топчись, гони, я все равно буду рядом.
Пока не сдохну. Даже если ты будешь ненавидеть меня вечно, я не отстану. Не смогу больше без тебя, это слишком тяжело. Ты будто часть моей души, тот самый кусочек, что делает меня человеком. Я каменею, когда ты далеко, высыхаю, истощаюсь. Не гони, умоляю. — Я порывисто выдохнул ей в губы. Лина так сильно их искусала, что страшно было прикоснуться — кровь пойдет. — Прости, маленькая, что любить тебя… посмел. — Я не знал, нашла ли она письмо, читала ли, услышала ли то, что хотел сказать.
Теперь это было не так важно, потому что я любил вопреки. Не смел, но делал это.
Лина молча уткнулась лбом в мое плечо и, закрыв глаза, беззвучно заплакала. Затем отстранилась. Подняла руку и, сжав пальцы в кулак, замахнулась, будто собиралась ударить. Но не била. Лишь выпрямила указательный палец и, не разрывая горячего взгляда, прошептала:
— Первое. Никогда больше не извиняйся за любовь. Я не верила тебе, потому что ты всё время извинялся. Мне казалось, что в тебе говорит лишь чувство вины.
— Она выпрямила второй палец. — Ты поклялся быть рядом. Так будь! Каждый день вдали от тебя, словно путь по пустыне. Я мечтала только о том, чтобы ещё один день закончился, и я смогла бы во сне увидеть тебя. — Она разжала ладошку и хлопнула меня по груди: — И третье… — Распахнула глаза, с ресниц на щеки спрыгнули слезы, и зло посмотрела на меня: — Не смей умирать, Лютый! Никогда. Больше. Не смей!
И, зажмурившись, снова расплакалась.
Я завернул ее собой и, сдерживая эмоции, задышал в потолок.
В груди свистело от воспаления, но я сдерживал кашель. Понимал, что должен сказать еще что-то, но услышанное бросило меня в невесомость. Я летел. Так высоко, что дух захватывало.
— Я искуплю все до капли, Ангел. Обещаю, — опустив взгляд, провел большим пальцем по раскрытым губам жены. Какая у нее нежная кожа, будто бархат. — Я ложился спать и думал о тебе, рвался всеми жилами домой. Не мог желать, чтобы ты обо мне вспоминала, но до жути желал.
