Платье село на меня как влитое, и когда я крутилась в нём перед зеркалом, я подумала, что это отличная мысль – украшать платья таким вот способом, и что при таких талантах моих домочадцев мы сможем привезти на ярмарку не только ткань, но и весьма изысканную одежду для жен чиновников, купцов и не очень богатых дворян. Ну, вот – я опять думала о работе!
Да-да, я отправилась на мануфактуру и в этот день. Правда, работу там пришлось приостановить на несколько часов – потому что все наши работники тоже желали поздравить меня, преподнося простые, но оттого ничуть не менее значимые подарки – вышитые льняные платочки, деревянный гребень, резную шкатулку, спелые фрукты и домашнее вино.
Это вино мы и распили, устроив пиршество прямо во дворе. Я привезла из замка отменно приготовленную Беренис холодную телятину и свежие булочки с тмином и корицей, и честное слово, это были лучшие именины в моей жизни.
– Столь важный титул обязывает вести себя соответственно, – такими словами встретила меня тетушка Жозефина.
– Ездить на ярмарки могут позволить себе торговки и крестьянки, но никак не герцогиня. Я запрещаю тебе ехать в Шератон!
Я заехала в поместье отца по дороге. Мы отправились на ярмарку на трех подводах, и я хотела, чтобы к нам присоединился кто-то из папенькиных слуг с товарами из шерсти. Это была отличная возможность заработать и для людей из моего родного имения.
С большой неохотой тетушка разрешила разместить в хозяйском доме Мелани и месье Понсона, а вот присутствию мадам Креспен решительно воспротивилась.
Я намеревалась настоять на своем, и только когда сама Фифи шепнула мне, что в доме для слуг на набитом сене матрасе она выспится куда лучше, я смирилась.
– Как ты можешь позволять ей ездить в твоей карете? Если об этом кто-то узнает, скандала не избежать. Она вполне может ехать на телеге. И зачем ты приветила в своем доме мадемуазель Бонье?
Тетушка шла по коридору впереди меня – высокая и худая как жердь. Кончик ее длинного тонкого носа был, как обычно, устремлен в потолок.
– Между прочим, она – племянница герцога, – напомнила я.
– Троюродная, – обернувшись, уточнила тетушка, и появившаяся на ее тоже тонких губах усмешка сказала мне лучше всяких слов, что она думает о столь дальнем родстве.
Папенька в наши споры предпочитал не вмешиваться, и я вполне его понимала. Мы уедем с рассветом, а он останется здесь, с Жозефиной.
– Тебе нужно думать о сыне! – заявила она. – Признаться, я не понимаю, почему ты прозябаешь в Трези.
