И если в окопах это чуть-чуть сглаживалось близостью смерти и жесткой необходимостью воевать бок о бок, то тут эти представления о своих и чужих, вновь вылезали наружу, как со стороны государства, так и со стороны самих заключенных. В тех кругах, где я вращался раньше, у этого было четкое название — самостигматизация. Ярлык, который вешал на себя человек, из-за регулярного отвержения его среднестатистическим обществом.
— Чифир будешь? — предложил мне другой парень с перевязанной рукой и ногой.
— Нет, спасибо.
Голова болит.
После того, как я отказался разделить совместное распитие чая, я скорее всего попал в категорию людей, к которым стоит присмотреться внимательнее. Они на время замолчали и заговорили между собой более тихо, чем разговаривали до этого. В палате повисло тягостное напряжение. Я разложил свои вещи на кровати и пошел на разведку: осмотреть окрестности и перекурить. Здесь все напоминало ту первую пересылку, на которую я попал после Молькино.
Лица этих людей ужасно напоминали тех, кого я встречал там.
Те же поцарапанные осколками люди, рассказывающие свои байки про ужасы войны. Но по сравнению с прошлым разом, который был всего три месяца назад, я мог и сам рассказать им много интересного и правдивого. Мы все находились в более-менее одинаковой жопе, но эта склонность к преувеличению и излишней драматизации в их рассказах раздувала эту жопу до размеров черной дыры, пожиравшей вселенные. Хотя, если говорить, по справедливости, я сильно обобщал, и те, кто меня окружал сейчас в госпитале, были разными.
Мой мозг, истощенный страхом и агрессией, замечал все самое плохое и старался игнорировать приятное и человечное.
— Они же тебе чифира предложили. Что ты на них взъелся? — стал рассказывать раненный в сердце психолог раненному в голову вояке.
— А чего они тут ноют? Не могу я это слушать больше.
На передке, эти зоновские рассказы надоели.
— Дай тебе волю и разрешение, и ты бы завыл. Но ты не можешь. Ты законсервировал себя и меня вместе с собой.
Замуровал в клетку маскулинности и пацанской бравады, которую ты немного путаешь с героизмом.
— Опять ты свою психологию тут разводишь? Пришел воевать — воюй! Нехер тут жалость распускать свою и заражать ей других.
— Да что тут страшного послушать этих людей и посочувствовать им. Мы же это умеем.
— Нет. Раскиснешь тут опять, а через неделю обратно по руинам бегать. Наша война еще не окончена!
Первые два дня я провел в одиночестве.
