— «Нежеля», к сожалению, умер. Мужественно ушел, — с грустью добавил «Крапива».
Мы оставили всю свою экипировку в штабе, попросили, чтобы пацаны сберегли ее до нашего возвращения, и выдвинулись в госпиталь, который находился в Луганске. Стала болеть голова, и появилось головокружение. Я периодически трогал край осколка, который торчал из височной кости, и думал о том, что мог легко остаться одноглазым, или в висок и все «двести».
«Сколько еще будет везти?» — задался я вопросом, на который не было ответа.
Пришлось оставить в Зайцево и свою обувь. Я сильно распорол себе один ботинок, пока бегал по руинам. Я пытался найти другие ботинки, но у меня ничего не вышло.
Так как машина уже ждала, да и наши раны давали о себе знать, пришлось ехать в четырех парах носок и тапочках. Ноги мерзли чудовищно. Пока ехали, я рассматривал унылые окрестности и старался справляться с болью, которая распространялась все сильнее. Глаз заплыл, и в голове слышался привычный шум, который у меня обычно начинался после очередной контузии.
Мне становилось все хуже и дискомфортнее. Всякий раз, когда у меня болела голова, я ощущал раздражение и бессилие из-за невозможности хорошо соображать.
Госпиталь находился в старом советском здании, как и все, что здесь было. Создавалось такое ощущение, что за время нахождения в составе Украины в городе не смогли построить ничего нового. А уж когда вспыхнула гражданская война между восточной и остальной Украиной, было не до стройки.
Тут было так же холодно, как и в кузове машины. Ноги окоченели, и я постоянно разминал их. Нас посадили ждать осмотра на деревянные неудобные стулья из актового зала и предложили подождать. Примерно через час за мной пришли, и оказалось, что тут у них свои правила.
— Кто из вас, «Констебль»? — спросила медсестра.
— Я.
— Пойдемте за мной, — пригласила она меня.
— А Серега? Мы же вместе.
— Ему придется подождать. Так как бывшие заключенные из ЧВК у нас лечатся в другом отделении, — с невозмутимым лицом ответила она.
Мы попрощались с «Басом» с надеждой в скором времени увидеться, но мне было грустно от бюрократичности этой системы, в которую мы вернулись, не отъехав и пятидесяти километров от линии боевого соприкосновения. Мы вновь окунулись в мир деления на хороших и плохих, на полноценных и нет. Чем от меня отличался мой боевой товарищ, что его нужно было лечить отдельно? Ничем.
