Радость.
Единственное, что есть чистого и светлого в этом мире.
Она не изменилась совсем. Все такая же красивая. Все такая же желанная.
Я глажу ее и вспоминаю, как она стояла вчера вечером, в своем красивом платье, прислонившись к двери, и глаза ее были огромными и манящими. Испуганными, горькими.
Ждущими.
Я, когда летел, все придумывал, что скажу. Какими словами буду просить прощения. Буду просить разрешения опять быть в ее жизни. Благо, с Дальнего лететь прилично, было время порепетировать.
Да и до этого я пять лет времени не терял.
А вот увидел ее… И куда что делось. Ни одной мысли.
Ни одной, сука!
Стоял и жрал ее глазами, как маньяк.
Да и потом… Тоже, как маньяк, себя повел. Слова не дал сказать, сразу в кровать потащил. И дело тут не в том, что по сексу соскучился. Хотя, и этого не отнять, а учитывая мою брезгливость в вопросе лагерных удовольствий, то и вообще. Сны с Олькой были благом, на самом деле. Хоть какой-то кайф.
Но это было не основное в тот момент. Нет.
Мне просто до боли, до ломоты в пальцах хотелось ее потрогать.
Просто чтоб понять, я живой или нет? На самом деле это происходит, или нет?
У меня первый год отсидки после снов с нею, горячих, жадных, утром было постоянное дикое желание резануть себе по пальцам, по руке, заточкой. Просто чтоб ощутить, что я в реальности. Что вот эта вот херня, которая вокруг сейчас происходит — и есть моя гребанная реальность. Та, которую я, сука, заслуживаю.
Сполна.
С самого начала.
С того момента, когда я, мудак самодовольный, похерил все, что у меня было.
Одним движением.
Одной секундой.
Убил свое будущее, своего ребенка, свою женщину. Жизнь свою убил.
Я тогда выл в Крестах, ко мне подходить боялись.
Особенно после того, как передали от Васи маляву о том, что Олька ребенка потеряла.
Как я тогда не сдох — до сих пор не знаю. Хотел, очень хотел.
Но, видно, не судьба.
Со мной пытались говорить. И сидельцы, и менты.
Но глухо. Я просто замолчал, подписал все, что мне дали.
Братва подогнала грамотного адвоката.
Он вывел всех из-под удара, многие отделались условками. Я пошел паровозом. И мне в тот момент на это было плевать.
Вася написал, что она меня не хочет видеть. И не приедет на свиданку. Не сказать, чтоб я ждал. После всего… Но, сука, надеялся. Почему-то, чисто по-мудацки, надеялся.
Но нет.
Моя Олька, которая уже была не моя, просто вычеркнула меня из жизни. Словно не было этого года, словно не было того маленького, что нас связывал. А его и не было. Уже не было.
