А через мгновение слышу грохот. Странный, словно сквозь вату в голове. Руки на моем теле исчезают, и я бездумной куклой валюсь на дедушкин жесткий диван. И какое-то время лежу, закрыв глаза, и слыша только странную возню, мат, хрипы. Жуткие звуки. Словно умерла уже. И в аду теперь. Слышу, как грешники стонут и хрипят. И вот удивительные у меня ассоциации для неверующего человека! Не надо было Алигьери увлекаться…
Грешники стонут вполне членораздельно.
Мат. Грубый, такой грубый, я такого и не слышала никогда, хотя мне кажется, что нигде так не ругаются, как в медицине.
Хрипы. Ужасные. Словно человек мучается сильно, словно легкие выхаркивает.
Мольбы. Да, тоже понятно, что грешники молят, раскаиваются.
Но странное раскаяние.
— Ты че! Да ты знаешь, под кем мы? Да ты… Ох… Кто? Какой, нахер, Сухой? Под кем ты?
— Под кем??? Сухой… Сухой, погоди! Ну погоди! Ну мы же не знали, Сухой! Аааааа…
Вой.
Дикий, бессмысленный. Словно режут грешника по-живому.
А потом тишина.
Странный разговор, спокойный уже, деловитый такой, топот ног, звук волочения чего-то тяжелого…
И легкое касание к моему многострадальному лицу.
Мне надо открыть глаза. Надо. Но не могу. Просто нет сил это сделать.
— Шипучка… Шипучка… Олька…
Голос знакомый. Тихий, взволнованный.
Пальцы, аккуратные, гладят по лицу, бровь очерчивают, волосы со лба убирают.
Я открываю глаза.
Олег. Тот самый, который не-Вещий. Который довез меня вчера до дома, и, как я думала, навел на квартиру своих друзей.
Он сидит возле дивана на полу, смотрит на меня серьезно и обеспокоенно:
— Больно, Ольк?
— Не знаю… — я говорю так же тихо, как и он.
В горле сухо, даже сглотнуть не получается. И больно, да.
Губы онемели, и скула жаром жжет. Живот не чувствую совсем. Может, железным кулаком перебило что-нибудь внутри, и тело просто отключило боль? Так бывает иногда. Перед смертью.
— Лежи, дай гляну.
Он аккуратно укладывает меня на диван, распахивает кофту, задирает футболку, трогает живот. Я вскрикиваю. Больно! Так больно!
— Чшшшш… — он тут же успокаивающе гладит, трогает подрагивающие мышцы, — все хорошо, тихо, тихо, тихо…
А потом…
Наклоняется и целует мой живот! Прямо там, где побывал кулак этого мерзавца!
И я не могу ничего сделать.
Просто смотрю, как он это делает, как гладит, мягко и осторожно, как целует… Это не больно, совсем.
Но это так… Неправильно. И стыдно!
— Что ты делаешь? Ты что? — шепчу сбивчиво и испуганно. Губы разбиты, шепот выходит со свистом.
— Ничего.
