Хотя от кого Лесю охранять сейчас в пустом доме? Но хоть не страшно…
А Мартынов уехал… Сорвался сразу за следователем, понесся на какую-то важную встречу. Она так подозревала, что, тесно работая с ее отцом в последние полтора года, он действительно во многом разбирался и был посвящен в детали. Так что… Да, наверное, мог что-то предложить и апеллировать к своему праву перед теми людьми, которые работали и с ее отцом. Наследник, ха!
А она ждала их семейного юриста, понимая, что должна разобраться с остальными делами, хотя ни голова, ни душа к этому расположены не были.
Очень хотелось позвонить Николаю.
Чтобы не совершить такой глупости, Леся поднялась в комнату матери и сидела сейчас, перебирая ее украшения. Они в детстве казались ей волшебными… Тогда она не знала, за что отец дарит каждое из них. А сейчас… руки дрожали, когда касалась этих камней.
И до сих пор никакого понимания, каким образом мать решилась на подобное? Почему? Что в итоге послужило толчком?
И тут ее телефон вновь ожил.
Номер не был определен вообще.
Совершенно не понимая, кто это, допуская, что, возможно, СБУ такое использует, нажала на прием:
— Алло? — все еще выходило хрипло.
— Авраменко Олеся? — незнакомый, какой-то очень странный, словно механический, голос, прошел по нервам устрашающим чеканным эхом.
Испугалась почему-то дико, сама причины не поняв.
— Да… — отозвалась совсем тихо.
— Соболезную, — совершенно лишенным всяких эмоций тоном, продолжил этот человек.
— Ваша мать помогла нам в обмен на то, чтобы мы оказали вам свою помощь. Меня зовут Шуст. И я готов помочь вам с одним… скажем так, желанием. Мы выполним для вас один заказ.
— Заказ? Желание… — Леся ничего не понимала. Как и его слова о матери. — Какой заказ? О чем вы?
— А это вы мне скажите. Ваша мать сообщила, что вы искали возможность выйти на контакт с… теневыми структурами. Что ж, вот он, этот контакт. И у вас даже есть один оплаченный сеанс, — вроде шутил, но голос оставался таким же механическим.
— Так что вы хотели от нас, Олеся?
А она… и представить не могла, что может оказаться в большем шоке, чем когда узнала о случившемся с родителями. Однако… сейчас ее действительно взяла оторопь. Особенно от догадки, что же послужило для матери мотивом. Грудь и горло свело болезненным спазмом. А где-то глубоко в душе робкая надежда вспыхнула…
через четыре дня
— Я понимаю, что тебе тяжело.
